Деревня Бывших

Что тебе, милая? От комаров? Есть, есть и от комаров и от мышей, и гвозди вон завезли… Только от комаров? Есть, есть, здесь все есть. А как же? Гвоздей вот навезли, они знаешь, как идут! Строятся же все. Рожают.

 

Как нет молодежи – есть молодежь. У нас, вон, почитай, кажную субботу дискотека в клубе… Да… Музыка. Танцы. Я вон прошлую субботу всю ночь забор караулила. А как же – они дерутся штакетником, отрывают, да ладно б отрывали – ломают, бугаи, спины-то крепкие. Встанешь с утра – нет забора, как же…
 

 

 

Да, нет, тихое село, хорошее. У нас тут благодать, свет, вот, газ, магазины. Ага. Нет, там где вывеска, он давно закрылся, там баба Зина была. Померла она, внук ее убил. Не знаю, деньги, говорят, нужны были. Да, там денег-то. А вот поди ж ты, пропал человек, посадили. Вот теперь и осталось два магазина – этот, да Ларискин.

Нет, в тот не ходи – тот армянский. Все тут берут, или у Лариски. В армянском-то? Нет, не дороже. Так же, как здесь. И как у Лариски. А кое-что у них и дешевле – они ж из Пензы товар  возят. Ну, почему, и у них иногда берут – у армян-то дешевле, но там деньги отдавать надо.

Здесь как? Да, нормальная выручка – вон полна тетрадь лежит, выручки-то. Кто до конца месяца в долг берет, кто – надолго. А как, не подождешь - не продашь, денег-то нет ни у кого. Ну, за кем и ходить приходится, здесь Толик ходит – он здоровый такой, ему отдают. Кого-то уговоришь, кто сам вернет… Люди все, живые.

Нет, а так – хорошо, тихо – у нас чужих-то нет, все свои. Не воруют. Нет, ну без присмотра-то оставлять тоже не след – это ж везде так. А чтобы по-крупному – нет такого. Раньше было – вон братья Попадинко – их четверо, – скот угоняли, резали, да. Троих засудили, один вон сидит тихо, не безобразит. Да, у нас и участковой смеялся, говорил – с такой фамилией воровать не след, а по мне – воровать-то, оно с любой фамилией негоже.

Ну, а как иначе – работы-то нет. Колхоз был – в колхозе работали, а щас… Йэх…

А кто как может. Кто самогонку, кто – калымит. Ну, калым приезжие перебивают. Они ж за все хватаются. Карась давеча дачу подрядился тут одним делать – крышу там, пол… На деньги сговорились. Не успел запить – Санька его калым и перебил. Приезжий Санька. А кто ж его помнит, когда он приехал – лет пятнадцать назад. Конечно, приезжий, а какой-же? Карась криком орал  - он тот калым заранее пропил, ага, в долг, а отдавать чем?

Почему, нет, Карась – мужик серьезный, на все руки. Он все может. Да, местный он, здесь родился. Эх, какой парень был! Фотографировал, да, книжки читает. И руки золотые. Церковь видела – он делал, ему за нее  Деву Марию дали. Что обшарпана – так он когда ее делал-то, она уж с той поры вся развалилась. Стихи пишет, - как мужики соберутся, он им читал. Да. Тока смеяться нельзя – бьет крепко, как выпьет. Руки-то – о!

Да с ним сейчас и не пьет никто, он же дурной делается, с ним только Рыжий Славка пьет – но тому все равно, он как из Чечни вернулся, в леса ушел, землянка у него там, кабанов бьет, лосей. Нет, егеря не лезут, егерей он тоже бьет. Вот как из землянки придет, к жене зайдет, и к Карасю – сидят, разговаривают. Карась – он умный - музей  тут открыл, в клубе, не видела? Ну да, камней натащил, доказал, что мамонты это были. Да, нет, давно уж, он тогда не пил. Тут ученые копались – у него жили, ковырялись всё в низине. Сдвиг, говорили тут какой-то…  Во-от. Он с ними там неделями пропадал, - книжку, говорит, напишу. Он же какой у нас был, Карась-то! Жену его не видала, нет? А! Первая красавица была. Не, щас-то она не показывается, ей как Карась челюсть сломал, у нее что-то там гнить начало, лицо испортилось. Да, она теперь вот этой центральной улицей не ходит – все больше через парк, лесом. Стесняется.

 

Нет, бабы у нас тут редко пьют – их таких - по пальцем пересчитать. Валька вон, да Щука – пьют по-черному. А остальные нет, они ж почти все – кодированные. Ни даже в рот не берут. И – правильно. Вот Щука – какая фельдшерша была, отец ее выучил! А! Спилась, деньги просила, грозить стала, я, говорит,  тебе такое сделаю. Выгнали ее. Ее теперь и знать никто не знает, и на порог не пустят. Я тебе говорю. А безотказная была. Новая фельдшерша, вон, по зиме в Ивановку не поехала, а за ней лошадь присылали. Село это ниже, там своих врачей нет. А там ангина у Люськиного младшего – задыхался.  Да, а Щука, она ж пешком, зима-не-зима, в пургу. Вон, и в этот раз, как от Люськи пришли, а никто не поехал – она подхватилась, да туда. Ну, мало что не работает, помочь-то она может, руки все помнят. Она Люськиного младшего всю дорогу на руках держала, до больницы довезла. И к корове, если что – позовут – всегда придет, ночь-полночь.

Вот какая женщина. Спилась. Ты с ней не разговаривай, она денег клянчить будет.

 

Нет, отпустить тебе не могу, я не продаю. Вот щас Надька вернется – отпустит,  она домой побежала, меня присмотреть просила. А я за печеньем зашла, и вот фруктов купить. Вон тех – в сетке, пластмассовых. Нет, не детям, каким детям? Так, в вазу положить, на буфет поставить – гости придут – красиво, знатно.

 

У тебя соседи-то кто? А? Маришка-то? Проститутка. С одним жила, нет, официально они жили – ушла от него. Вроде, пил, бил… ну, как обычно. Да. Щас вон с Витьком спуталась, а он – женатый весь. Нет, с женой он давно не живет, еще Маришки здесь не было. И дочери у нее непутевые, младшая вон, родила не пойми от кого. Как отец не известен – известен, Павлик-то, он и живет с ней. Да, какой же это муж – он же Попадинко, ну! У них и мать-то на заработках в Москве, и братьЯ сидят. Ну, прижился у Маришки. У нее там вообще – шалман, племянник живет, Андрюшка, у него мать спилась совсем, братья Пашкины живут, как вернутся,  мать маришкина – больная лежит. У нее даже собаки приблудные – полон двор – всех кормит. Проститутка, одно слово. Она даже Щуке самогонки иной раз наливает.  Нет, ты с ней поговори, она ж с тобой по соседству, она тебе за домом присмотрит, тебя ж не бывает. Проститутка, не проститутка, а женщина она хорошая. И корова у нее здоровая – у ней все молоко берут.  

Красиво у нас здесь. Все говорят. Дачники говорят – так и жил бы здесь весь год. Их много щас стало, дачников-то. А что – домов много продается, уезжают люди кто в город, кто в Москву – работы-то нет. А красиво! Туманы какие, а! Видела туманы? – Молоко. Юрка-церковник вот это сидел на веранде – из под носа лопату сперли – говорит, даже не заметил, кто заходил – такие тут туманы. Ну, как не знаешь, Юрка-то церковник, рядом с тобой живет, ну который жену убил. Ну, зачем говоришь, он ее еще там, у себя убил в Казахстане, сюда уже смирный приехал, после тюрьмы. Он сейчас всё при храме – батюшке свиней разводит. Там такое хозяйство! Старухи даже на церковь подавать перестали, говорят, все на церковный свинарник пойдет.

 

Места здесь хорошие, лебеди прилетают, цапли. Сейчас-то – что, а вот, осенью,  как пойдут палить из ружей – не уснешь. Хорошие места. Рыба? Полно ее. А ты, что ль, рыбачка? Ну, поговори с мужиками, поговори, они тут все места знают, где ставить, чтоб рыба была, чтоб егеря не заметили. Егеря здесь, знаешь, зверствуют. Чем-чем? Удочкой?! Ха. А говорила, рыбачка…

 

Ой, вот и Наденька. Надюш, дачница тут тебя заждалась, гвоздей ей… Не гвоздей? Ааа, ну, давайте, давайте, пойду я. Запиши на меня, Надюш, восемнадцать сорок, за печенье и вон ту сетку…


Туманы