...
Виктор Ерофеев «Бог Х»

«Распутин выест русским их собственные сердца – те радостно скажут ему: на здоровье. А Запад решит, что настало время для тоста. И все будут правы.»

Недавно прочитал, что прекрасная фамилия Сисин из ерофеевского «Страшного суда» служит намеком на «Сей Сын», и огорчился – по мне, так фамилия сама по себе завидная. Любимый эпизод происходит в Штатах: Сисин сотоварищи вешают на рекламный щит новогодний плакат, на котором, если приглядеться, пена шибает не из бутылки шампанского, а из гигантской елды. Плакат приживается, и уборщики исправно отмывают его от граффити. Уважаю, если взято из жизни, в Штатах с непристойностями строго.

«Русская красавица» не заинтересовала темой, «Пять рек жизни» прочитал вскользь, «Мужчин» подарил, не дочитав, иностранной студентке - «Воннегут сильно выигрывает в переводе», да и шрифт азбучный, да и пьян был. Из «Мужчин» запомнилось про «коня на скаку остановит»: что не коня, мол, а мужчину. И вот для ясности купил на www.bolero.ru «Бог Х».

Объемом, форматом и качеством книжка совпадает с сорокинским «Пиром». СтОяще - про отношения с однофамильцем Венедиктом, остальное - плацебо.

«Картина, достойная Брейгеля и Гойи. Два пьяных Ерофеева тащат в жопу пьяную актрису сквозь пургу.»
«Я размотал шарф и увидел: у него там все вырезано. Все!!! Не понятно, на чем держится голова. Одни куски рваного мяса.»
«Более того, польский критик предуведомил публикацию предисловием, где с блеском доказывал, что после «Петушков» единственно возможным творческим развитием автора могла стать «Русская красавица»

То ли субкультурное, то ли мое личное: интересных людей делю на «конкретных» и «неконкретных». Венедикт Ерофеев – конкретный чувак, а Виктор – неконкретный. Более "self-made man", чем гений жизни. Как человек мне Виктор нравится больше.

«В том же Владимире есть Американский дом, где молодые американские преподаватели учат местное население английскому языку. Войдя в классную комнату, я поразился резкому запаху пота:
-Почему вы не просите своих учеников мыться?
Преподаватели отвели глаза, а потом посмотрели на меня как на своего.»

Остальное – средней съедобности постмодерн и тривиальности насчет любви, напомнившие мне отзыв Курицына о каком-то романе («Самоваре», возможно) Веллера. Там было примерно так: «Дальше автор излагает, что он думает о жизни. Ничего интересного о жизни автор не думает.» Тем не менее, в отличие от Веллера, читал не без удовольствия, узнавая мысли свои:
«Не становись Маяковским. Не пиши перед смертью, что она часть твоей семьи, не вези ей из Франции рено, пусть ей Брик возит.» и т.д.

«Как-то вечером после роковой дуэли Пушкину для его забавы принесли нескольких поросят. Кажется, Жуковский обучил их специально для этого случая прыгать, кланяться, танцевать. Поросята поднимались на задние ноги, на них надевали кружевное белье, верхнее платье, черные шляпы, в руки им давались шпаги. Все было славно, и поэт еще долго смеялся и не хотел умирать.»

«Пушкин. Пушкин! Мое семейство умножается, растет, шумит возле меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и смерти нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения, один отец семейства смотрит на молодость, его окружающую.
Дети Пушкина. Козел!»