...
«Война в толпе»

« Утром при поддержке минометов москали начали наступление. Атаки шли одна за одной, как волны прибоя, и точно так же, разбиваясь об нашу оборону, откатывались назад. У меня была возможность еще раз убедиться в том, что у россиян нет ни капли жалости даже к своим солдатам. Лопоухих кацапчат их же командиры гнали просто на наши пулеметы. Как командир роя связи, я находился на главном командном пункте вместе с сотником, когда в разгаре очередной атаки в двери ввалился роевой Рута. Стряхивая с себя пыль, он, немного нервничая, начал докладывать: "Пулеметы от непрерывного огня разогрелись, к дулу невозможно рукой прикоснуться, а москали все прут и прут. Что делать? " Потянувшись до хруста в суставах, сотник ответил: "А вы, украинули, поставили б возле пулеметов ведерки с водой, мочили б в них тряпочки и так остужали стволы. Мы же не можем обмануть надежды российских ребят погибнуть за родину".»

Был несколько обманут названием: ждал, что будет про городской терроризм, но главной темой все-таки оказались постсоветские региональные войны. Хочется верить, что у унсовцев (авторы сборника - деятели и боевики «Украинской национальной самообороны») не набралось соответствующих фактов, и их многократные сожаления, что все хорошее происходит в Чечне, а не Москве и Киеве, сказаны не ради одной агитации, но и потому, что их все-таки прижимают к державному ногтю. На первые главы вообще зачем-то пущены воспоминания об интернационализме, Байконуре и раздолбизме в частях СА – есть, правда, нехорошее подозрение, что не для объема, а чтобы скрыть до поры кровожадные строки вроде процитированных выше.

В качестве «голоса за кадром» – квази-филосовские телеги лидера УНСО Дмитрия Корчинского. Телеги похожи на лимоновские, но, в комплекте с боевыми хрониками, кажутся не шутовскими, а вполне себе людоедскими.

«Когда тебе скажут "это философ", спроси, по какой статье он сидел? Когда скажут - "это поэт", спроси, где он воевал? Это не означает, что тюремная мудрость заслуживает внимания, как и "поэтика войны". Но, ЧТО может знать о "субстанции" человек, ни разу не нарушавший уголовный кодекс! Как ощутить глубину любви, не прячась от минометного обстрела? Рефлексии предшественников отчуждены Постичь их можно только в одном месте - в пограничье".»

«Необходимо было превратить Приднестровье в Славянскую Чечню, сделать его территорией свободной от закона, идти на возбуждение одесской области и Молдавии, объявить Приднестровье приютом революции.»

Интересно было прочитать про похороны патриарха Владимира украинской-автокефальной церкви. Я впервые услышал эту историю, гуляя по Киеву со знакомым, который был московским наркоманом, а потом спасся по религиозной линии – уехал в Киев, поступил в семинарию и сейчас, кажется, уже батюшка. Мы шли мимо Софии, и он трогательно рассказывал, как священники закрывались от беркутовской «черемухи» платочками. Если верить Корчинскому (а х.з., надо ли ему верить), попы были тоже хороши:

«Я очень хорошо знал его. Когда-то, когда его еще не выбрали патриархом, мы ездили с ним в Ивано-франковскую область, в горные районы. Там была его родина. Он хотел вдохновить местных православных на усиление борьбы с греко-католиками. Еще в австрийские и польские времена, известные своим упрямством гуцулы, сохраняли православие. Греко-католикам удалось достичь существенных успехов уже в лишь девяностых годах. Я взял два десятка хлопцев. Мы объезжали села. В каждом мы собирали людей в клубах. Епископ Владимир выступал первым. Суть его речи всегда сводилась к одному: духовные центры украинского народа не могут быть ни в Москве, ни в Ватикане; необходимо составлять списки католиков и передавать нам, мы будем с них спрашивать, для чего они хотят продать неньку-Украину, кроме того, всем необходимо вступать в УНСО. После него выступал я и старался хоть немного успокоить перепуганных людей. Его проповеди в церквах сразу превращались в политические речи. Его вообще не столько интересовала вера, сколько борьба за веру. Это был наш человек. Он терпеть не мог поповщины и всего, что с нею связано, содомии и сребролюбия. Когда он умер, после него не осталось ничего, что можно было бы разделить, ни имущества, ни собственности, ни денег. На столике возле его кровати всегда валялось что-нибудь из книг мадам Блаватской или Гюрджиева.
…
"Нужно выносить тело" - сказал я и дал приказ хлопцам образовать живой коридор. Образовалась большая процессия и, когда мы вышли на Владимирскую улицу, то повернули к Софии, а не к Шевченко, и почти сразу же столкнулись с кордоном милиции. Они были одеты в шлемы и бронежилеты и прикрывались щитами. УНСОвцы перебежали в голову колонны и несколько минут готовились к прорыву. В качестве тарана были использованы секции металлического ограждения, которым, очень неосмотрительно, милиция пыталась укрепить свою оборону. Милиционеры отбивались резиновыми дубинками и густо поливали наши головы "черемухой". Наконец милиция была прорвана и толпа двинулась по Владимирской. Во время столкновения очень смело проявили себя священники из западно-украинских парафий. Свободно мы дошли к площади Богдана Хмельницкого и расположились перед колокольней Св. Софии. Ее ворота были заперты изнутри. За ними было несколько сот человек ОМОНа. Началась служба, запел хор. Я приказал хлопцам взять клириков и гроб в кольцо. Кто-то еще ездил в кабинет министров договариваться, кто-то звонил в администрацию президента - все было напрасно. Время от времени из-под ворот толпу протравливали газом, так что епископам пришлось служить панихиду, натянув на лицо платки.»

Долго, кстати, был уверен, что «кефали» в «Шаланды полные кефали» - это глагол в прошедшем времени, описывающий своеобразное движение полных шаланд по Черному морю.