Д. Галковский «Бесконечный тупик»
Читал долго и, пока не надоели неумеренные проявления комплекса неполноценности, был под впечатлением. Как-то вечером Аня даже попыталась спрятать синюю томину за телевизор: «у тебя от твоего галковского сразу настроение в говно». Она, надеюсь, насчет говна преувеличила, но тоску-меланхолию «БТ» нагоняет будь-здоров.

Галковский, конечно, никакой не философ, а писатель. Такой пронзительности эпизодов про несчастное детства мне давно не попадалось, да и взрослые терзания тоже пронимали. Увы, картина красивая, но клиническая: рефренные «книга оказалась ненужной», «женщины меня не подобрали» и «все хотят, чтобы я сдох». Вымышленные критические отклики в конце книги - неправдоподобные, чтобы не сказать бульварные.

Приступил я к роману, полный ожиданий: про СССР розановским стилем! Вот только оказалось, что для переваривания комментариев исторической направленности требуется быть конспирологом, а я пока к конспирологии отношусь, как вульгарный атеист к религии: все от непонимания естественных процессов (ну и от противного: бесят азартно тактактакающие пикейные жилеты) Но как красиво! «Первое ощущение у Ленина после захвата власти – внезапное сюрреальное сбывание душного, пряно-пьяного эротического бреда. Мир счастливо вывернулся наизнанку и оказался сладким, свободным , подчиняющимся фантастически слабым и мягким законам. Выпавшая чашка не разбивалась, а, мягко спружинив об пол, снова ласковым мячиком попадала в руки. Автомобиль, столкнувшись с велосипедистом, воздушным шариком отскакивал в пустоту и лопался под велосипелными шинами. Трамвайные колеса пластмассовыми пустышками щекотали шею, совершенно невредимую после пародийной аварии. В стены забивали деревянные гвозди, вечный двигатель двигался вечно и делал из простого песка спесок сахарный. Прошлое исчезло и Ленин попал в рай. Сама мысль о какой-то там передаче власти какому-то непонятному «учредительному собранию» казалась не только оскорбительной, но и кощунственной. Мир умер. Смерть оказалась жизнью, а жизнь смертью. Ленин назвал статью о открытии Уредительного собрания так: «Люди с того света»...»

«У подъезда нашего дома дрались пьяные, и одному голову бутылью с «БФ» пробили. Клей по голове растекся вместе с кровью, и алкаш подумал, что умирает. И стал зачем-то из карманов сигареты вытряхивать. И много, штук сто. Отец увидел (экономия!) и побежал вниз собирать в пакетик.»

«А русское злорадство – вообще. Купил будильник со знаком качества, завел его, а там пружина лопнула и в лоб – р-раз! И череп проломила. Кого винить? «Злорадство» неуловимо. Русские живут в мире злых вещей. Антивещей. Это не империя злодеев, а империя зла. Зла «вообще».

«И вот сейчас я, достойный сын своего отца, протягиваю руку через толщу времени и металлической пружиной распрямляю палец в щелчке. И глаза отца вываливаются в борщ , и мозг брызжет из окровавленных глазниц. Отец по-детски прислоняет к черным впадинам тыльные стороны ладоней и слепо плачет.»

«Исаак Эммануилович Бабель писал о русской иконописи:
«Угодники – бесноватые нагие мужики с истлевшими бедрами – корчились на ободранных стенах, и рядом с ними была написана русская богородица: худая баба, с раздвинутыми коленями и волочащимися грудями, похожими на две лишние зеленые руки. Древние иконы окружили беспечное мое сердце холодом мертвенных своих страстей, и я едва спасся от них, от гробов этих угодников».
Кто знает, может быть, и русские чего-то не понимают в Шагале. Длаже наверняка.»

«С 7 до 18 меня бесплатно обучали немецкому языку. Помню, в классе 6-ом проходили тему «Ленин на охоте». Ильич охотился с шушенским мужиком Сосипатычем. От учеников требовалось «произношение», и Сосипатыча следовало называть «Зозипатитш».

«Чехов ужасно любил такой идиотизм. И постоянно провоцировал реальность – ставил окружающих в положение «козявок» и давил их прессом своей скромности.»

«Глумление» произошло от слова «глум» Глум это шум. И второе значение: забава. Отсюда «глумец» - скоморох. Глумиться это значит забавлять издевательством над кем-либо, «тешиться». При этом сам глумящийся тоже втягивается ив издевательское действо. Он шут, потешный скоморох.
Однако само слово «глумление» очень строгое, красивое и благородное (фонетически). Отсюда его частое использование в высоком штиле благородного негодования: «Мы никому не позволим глумиться над...» В результате в акте глумления есть высшее отстранение: это что-то отвратительное, но одновременно строгое и серьезное. Трагическое и обреченное.»

Выпишу еще цитат попозже.

А «Уткоречь», конечно, классная хрестоматия. Вспомнил рассказ Мариэтты Шагинян, в котором казаки сажали агитатора на кол, и автор поясняла: кол - это заостренный кусок дерева.