Ж.Ж. Руссо «Исповедь»
Я со школьной стульи почему-то очень хотел прочитать «Исповедь» Руссо и «Опыты» Монтеня. В результате эти две книги так мне заочно надоели, что «Опыты» я до сих пор не открыл, а до «Исповеди» добрался только недавно. О запоздалом ликбезе я в дневнике часто молчу, но «Исповедь» отмечу, ибо собираюсь для профилактики перечитывать, как Руссо гундит насчет злопакостных друзей. Почитаешь - и бегут тараканы из головы. «Поверил бы ты, Саша, что за четыре года тебе из Москвы позвонят десять раз, плюс родители - пять раз?» «Идите вы, противные мысли, в жопу, мне здоровье дороже!»

В дополнение к Руссо, для плезира и здоровья режемся каждый день в теннис. У Ани мизинец на ноге то ли ушиблен, то ли с трещиной, но все равно режемся. Сегодня в ицк вылез простой парень из моего бибиревского детства (теперь у всех интернет) и пошел диагностировать: «Хорошо-хорошо, а сейчас ты почти не пишешь и только в теннис играешь и думаешь, как бы не потолстеть от сидячего образа жизни? да я понимаю семья и прочее.....», и я даже не вспомнил в ответ, как он деньги от жены в трусы прятал, а потом перед ларьком подолгу там иcкал, чтобы пива купить.


«Такова была всегда моя участь: стоило мне сблизить двух людей, из которых каждый по отдельности был моим другом, как они непременно объединялись против меня.»

«В семинарии был один проклятый лазарист, решивший приняться за меня и заставивший меня возненавидеть латынь, которой хотел научить. У него были гладкие волосы, жирные и черные, лицо, напоминающее пряник, голос буйвола, взгляд совы, щетина кабана вместо бороды; его улыбка была язвительной, его тело двигалось точно на шарнирах, как у манекена; я забыл его ненавистное имя, но лицо его, страшное и слащавое, осталось у меня в памяти, и я не могу вспомнить о нем без содрогания.»

«Через два дня, когда я около девяти часов шел ужинать к г-же д’Эпине, у самых дверей мне пересек дорогу фиакр. Кто-то сидевший в нем сделал мне знак сесть в экипаж; это был Дидро. Он стал говорить мне о пенсии с жаром, которого я в таком деле не ожидал от философа. Он не видел преступления в моем нежелании быть представленным королю, но видел ужасное преступление в моем равнодушии к пенсии.»