В 80-е и 90-е годы у нас в стране началось языковое варварство: даже на вывеске могли появиться английское и русское слова вместе. «Духless».

Английскую поэзию вот давно перестали рифмовать. Для нас это недостаточные стихи: мы привыкли, чтобы был или дольник, или ямб, или рифма (желательно) — наружная, внутренняя, неважно. Без всего этого поэзия кажется нам ритмически организованной прозой. Мне английская поэзия иногда газету напоминает.

«Big Brother» — это «Cтарший Брат», а не «Большой». Я думаю, переводчик просто недостаточно знал язык и столкнулся с этим выражением впервые. Но второй перевод прижился, потому что «Большой Брат» — это вроде Сталина. Считается, что это более экспрессивно. Это словосочетание звучит не по-русски, и в этом больше угрозы. Оно отделяет тебя от такого «Брата». «Старший Брат» — это вроде свой человек.

Деньги теперь работают не хуже, чем советская цензура. Вот мы втроем переводили «Гарри Поттера».

Вся хорошая литература довольно мрачная. Большая часть книжек — про неприятности.

Оруэлл просто на нас похож очень сильно был. И еще будет.

— Правоверность вот уже есть, пожалуйста.

— Максимальная! Такой правоверности у нас не было еще никогда. Может, только в 1920-е годы. А вот насчет новояза не знаю. Если он будет, то, конечно, за счет компьютера. Мы думали, что с появлением интернета получим свободу слова, — а получили свободу хамства. Свободу для своей злобы.

Количество жлобства с появлением компьютера обнажилось. Раньше тебя с таким хамством не напечатали бы нигде. А теперь каждый может высказаться. И кажется, что в организмах накопилось довольно много дерьма. Уважения к людям и терпимости у нас не было и нет.

Достоевский на меня очень сильно действует, но я этого действия не хочу. У меня внутри слишком чувствительное пространство. Я пару раз читал Достоевского — и заболевал простудой. Его вредность идет от аффекта, от вязкости, которая свойственна эпилептикам, и от быстроты письма. Достоевский едет по накатанной, как машина, как поезд.

ivanov_petrov@lj