Так что же лучше: помнить или забыть
 
"Планируется, что японских детей будут принимать белорусские семьи.
 
Правда, такая инициатива поступила только из Гомеля, говорит Александр Шатько.



Александр Шатько: "Неизвестно, будет ли желание у японской стороны, чтобы их

дети сюда прилетели. Не напугают ли их гомельские территории? Ведь это инициатива именно Гомеля".

  

Прочитала статью http://n1.by/news/2011/04/21/94682.html , нахлынули воспоминания. Гомельская область откликнулась. Eщё помним растерянность, безысходность, страх после аварии на Чернобыльской АЭС. Детям из Японии, как и нам тогда, нужна сейчас помощь. Кстати, Япония была одной из первых стран, оказавших поддержку белорусам после аварии на ЧАЭС. Еще в 1988 году в Японии были собраны деньги, переданные затем в онкологический центр. В общей сложности на оздоровлении в Японии побывало около 600 детей из Беларуси, вспоминает Геннадий Грушевой.
 
По мнению создателя благотворительного фонда "Детям Чернобыля" Геннадия Грушевого, японцы, может, и поехали бы в Беларусь. Но к этой инициативе он относится скептически.

Геннадий Грушевой: "Если мы начнем ездить после этих двух взрывов, после катастроф друг к другу, ничего хорошего из этого не выйдет. Лучше если мы объединим усилия с гражданскими инициативами, гуманитарными обществами Японии. И попытаемся обратиться вместе к другим странам мира. И если от нас пойдет такой призыв: давайте расширим программы, давайте начнем приглашать в эти программы не только детей Чернобыля, но и детей Фукусимы, — это будет хорошо".



 Вспомнилось...как это было у нас. Мы часто ездили в Киев "за колбасой", такие экскурсионные туры, всегда полный автобус желающих, впрочем и сейчас не многое изменилось, но не об этом, в тот день 26 апреля моя сестра уехала в Киев без меня, я готовилась к выпускным экзаменам 10 класса. Путь в Киев проходит через теперешнюю "зону". Вернувшись, она рассказывала про какие-то колонны автобусов, которые в большом количестве двигались по дороге. Помню, как разволновались родители. Страшное началось, жизнь перевернулась, все что раньше было можно-стало нельзя, ни в лес, ни на речку, ни в деревню к бабушке, сдала выпускные экзамены, потом вступительные, самолет в Сочи, за что спасибо родителям, кому мы еще нужны, но это только на месяц. Но что потрясает, в сентябре- студенческая картошка, её никто не отменил, прополка урожая в теперь выселенных колхозах, сбор черноплодной рябины. Жили как и раньше, в зону наш город не попал, так, местами фон повышен...А что ели и пили в конце 80-х - своё, белорусское. Привыкали жить по-новому, но ни по ягоды, ни по грибы, ни охоты, ни рыбалки. И это на Полесье, где каждый рыбак и охотник! Постепенно становились сталкерами. Бабушкиных деревень уже давно нет.
 И бабушек тоже...
Нет, мы не все сразу умираем... болеем, особенно дети, лейкоз крови, рак щитовидной железы, и другая онкология. Институты радиационной медицины изучают, проводят опыты, мы стали материалом.

А может и правда, взять в семью япончика на оздоровление, опыт уже есть, и дача на Припяти.



Светлана Алексиевич. Чернобыльская молитва (хроника будущего)

Мы воздух, мы не земля...

М. Мамардашвили



Четвертого мая...Пасха. На девятый день после аварии выступил Горбачев, это,

конечно, была трусость. Растерянность. Как в первые дни войны... В сорок

первом... В газетах писали о вражеских происках и западной истерии. Об

антисоветском ажиотаже и провокационных слухах, которые к нам засылают наши

враги. Из-за бугра.

Разговоры в первые дни:

- Горит атомная станция. Но где-то далеко горит. На Украине.

- Я читал в газетах: туда пошла военная техника. Армия. Победим!

- В Беларуси нет ни одной атомной станцию Мы спокойны.

Восемьдесят девятый год... Двадцать шестого апреля - третья годовщина.

Прошло три года после катастрофы... Людей выселили из тридцатикилометровой

зоны, но больше двух миллионов белорусов по-прежнему жили в зараженных

местах. О них забыли. Белорусская оппозиция наметила на этот день

демонстрацию, а власть в ответ объявила субботник. По городу развесили

красные флаги, работали выездные буфеты с дефицитным по тем временам

ассортиментом: сырокопченая колбаса, шоколадные конфеты, банки с растворимым

кофе. Всюду шныряли милицейские машины. Работали ребята в штатском...

Фотографировали... Но... Новый признак! На них никто уже не обращал

внимания, их не боялись, как раньше. Люди начали собираться у парка

Челюскинцев... Подходили и подходили. К десяти часам уже было

двадцать-тридцать тысяч (пользуюсь милицейскими сводками, их потом сообщили

по телевизору), и каждую минуту толпа увеличивалась. Мы сами такого не

ожидали... Все - на подъеме... Кто может воспрепятствовать этому морю людей?

Ровно в десять часов, как мы и планировали, колонна двинулась по Ленинскому

проспекту в центр города, где должен был состояться митинг. На всем пути к

нам присоединялись новые группы, они ждали колонну на параллельных улицах, в

переулках. В подъездах. Пронесся слух: милиция и военные патрули

заблокировали въездные дороги в город, задерживают автобусы и машины с

демонстрантами из других мест, разворачивают их назад, но никто не поддался

панике. Люди оставляют транспорт и идут к нам навстречу пешком. Объявили об

этом по мегафону. Над колонной прокатилось мощное "Ур-ра-а-а!" Балконы

переполнены... Все - на подъеме... Балконы забиты людьми, они открывали окна

настежь, взбирались на подоконники. Махали нам руками. Приветствовали

платками, детскими флажками. Тут я заметил...И все вокруг об этом

заговорили... Куда-то рассосалась милиция, мальчики в штатском со своими

фотоаппаратами... Как я сейчас понимаю... Получили команду и ушли во дворы,

сели и закрылись в машинах под брезентом. Власть затаилась... Выжидала...

Власть испугалась...Люди шли и плакали, все держались за руки. Плакали

потому, что они побеждали свой страх. Освобождались от страха...

Начался митинг... И хотя мы к нему долго готовились, обсуждали список

выступающих, никто о списке не вспомнил. К наспех обустроенной трибуне сами

подходили и без всяких бумажек говорили простые люди, которые приехали из

чернобыльских мест. Образовалась живая очередь. Мы слушали свидетелей...

Свидетели давали показания...

"Что мы можем? Что дальше делать?" И мы взялись за дело, которое с точки

зрения здравого смысла было невозможно. Мы решили спасать детей. Открыть

миру, в какой опасности живут белорусские дети.

Просить помощи. Кричать. Бить во все колокола!! Власть молчит, она предала

свой народ, мы молчать не будем. И... Быстро... Очень быстро... Собрался

круг верных помощников и единомышленников. Паролем было: "Что читаешь?

Солженицына, Платонова... К нам..." Работали по двенадцать часов в сутки.

Надо придумать имя нашей организации...Вариантов названий перебрали десятки,

остановились на самом простом % фонд "Детям Чернобыля".

Первые рефрижераторы с гуманитарной помощью въехали во двор нашего дома. По

домашнему адресу. Я смотрел на них из окна своей квартиры и не представлял:

как все это разгрузить, где хранить? Хорошо помню, что машины были из

Молдавии. Семнадцать-двадцать тонн с соками, фруктовой смесью, детским

питанием. Уже тогда просачивался слух: чтобы вывести радиацию, надо больше

фруктов, вот эту мякоть употреблять в пищу.

А когда повезли эту помощь в зараженные районы... Стали

раздавать... Обычно люди собирались в школе или в Доме культуры. В

Ветковском районе...Вот что пришло мне сейчас на память...Один случай...

Молодая семья... Они получили как и все, баночки детского питания, пакеты с

соками. И мужчина сел и заплакал. Эти баночки, эти пакеты не могли спасти

его детей, можно махнуть рукой - ерунда! Но он плакал, потому что,

оказывается, их не забыли. О них кто-то помнит. Значит, есть надежда.

Отозвался весь мир... Наших детей согласились принять на лечение в

Италии, Франции, Германии... Авиакомпания "Люфтганза" перевезла их в

Германию за свой счет. Среди немецких летчиков провели конкурс, долго их

отбирали. Полетели лучшие летчики. Когда дети шли к самолетам, бросалось в

глаза, что они все бледные-бледные.

В первый год отправили за границу пять тысяч детей, во второй уже -

десять, в третий - пятнадцать...

Записывайте, записывайте... Да... Да! Все сотрется из памяти, уйдет. Я

жалею, что не записывал... Еще одна история... Приехали в зараженную

деревню. Возле школы дети играют в мячик. Мячик закатился в клумбу с

цветами, дети окружили ее, ходят вокруг, но достать мячик боятся. Сначала я

даже не понял, в чем дело, теоретически я знал, но я же здесь не живу, у

меня постоянная бдительность отсутствует, я из нормального мира приехал. И я

шагнул к клумбе. А дети как закричат: "Нельзя! Нельзя! Дядя, нельзя!" За три

года (а было это в восемьдесят девятом году) они привыкли к мысли, что

нельзя сесть на траву, нельзя рвать цветы. Нельзя залезть на дерево. Когда

мы привозили их заграницу и просили: "Идите в лес, идите к реке. Купайтесь,

загорайте", надо было видеть, как неуверенно они входили в воду... Как

гладили траву... Но потом... Потом... Сколько появлялось счастья! Можно

опять нырять, лежать на песке... Все время ходили с букетами, плели венки из

полевых цветов. О чем я думаю? О чем... Как я сейчас понимаю... Да, мы можем

их вывезти и полечить, но как им вернуть прежний мир. Как им вернуть их

прошлое. И будущее."
 

Геннадий Грушевой, депутат

беларуского Парламента,

председатель фонда "Детям

Чернобыля"