Что осталось от Лема
Станислав Лем превратился в старого брюзжащего идиота. А какой был светлый ум.



Преображение не было мгновенным, это эволюция последних лет десяти.
Позиция всезнания, отметания всего и тотального пессимизма. Достаточно
последовательно: пессимизм, в конечном счете, самое неуязвимое
мировоззрение. Только вот не стоило жить ради этого, тем более так
долго. Для того, чтобы прийти к заключению, что "все говно", не стоит
даже появляться на свет, это уравнение априорно.



В каком-то смысле эта эволюция обусловлена особенностями темперамента и
биографии. Но в значительной мере это - месть самому себе за полный
позитивизм, исключающий присутствие тайны. Лем беспощадно высмеивал
Космос, иначе не скажешь, и по пути его ни разу не посетила мысль, что
есть в этом Космосе нечто, неуязвимое для нашего подросткового
пессимизма. А если и посетила, сегодня очевидно, что он навсегда от нее
отделался.



Старость - это уверенность в том, что знаешь уже все, что подлежит
знанию. Она, конечно, приходит в разных формах и масштабах, и у Лема
она совершенно иная по глубине и фактуре, чем та, которая постигает
отбросы человеческого материала, та, что уготована сидящим в Кремле
независимо от эпохи и режима. Но в большинстве случаев признаки
примерно одинаковы: презрение, отвержение и resignation - в XIX веке
называли "резиньяция", но слово вытравлено из языка, хотя нужда в нем
осталась. В быту это выражается как, допустим, ненависть к музыке и
жаргону молодежи, у Лема несколько иначе, но результат тот же.



Старость, конечно же, дело возрастное, но это не совсем тавтология -
даже полуугасший ум масштабов Лемовского теоретически способен на
большее, но он загнал себя в угол, и вот в этом как раз и есть суть
старости, я видел, как она постигала людей лет в 40 и даже раньше.
Людям определенного склада не приходит в голову, что мир состоит не
только из освещенных сегментов, что в нем масса темной материи, или
энергии, причем в самом широком смысле. Очень может быть, что мир в
конечном счете принципиально непознаваем (об этом довольно убедительно
пишет нобелевский лауреат по физике Robert B. Laughlin),
и на наши клещи с молотком нельзя полагаться так же, как верующие
полагаются на своих идолов. Это, в частности, достаточно хорошо понимал
Виттгенштейн: когда он пишет "о чем нельзя говорить, о том надлежит
молчать", он полагает границы позитивизму, но не человеческому
любопытству. Некоторые успевают растратить свое любопытство задолго до
своего физического или даже духовного исчезновения.



Я никогда не замечал у Лема особого любопытства к поэзии, и это
закономерно. Ему бы не помешало вдуматься в финальные строки
стихотворения Dziewczyna своего соотечественника Болеслава Лесьмяна:



А ты, зачем насмехаешься над пустотой,

Если эта пустота не насмехается над тобой?