Уже вторую ночь меня преследует один и тот же сон. Вызвано это, наверное, тем, что я простыл и сижу на больничном, и расстроенное недугом воображение проигрывает одни и те же сюжеты, словно испорченный патефон...


...знаете ли, милостивые судари и сударыни, то, о чем сейчас вознамерился повествовать вам, такая, в сущности, безделица, что мне страшно неловко даже. Но безделка эта уже долгое время не дает мне покою, вот и вознамерился рассказать, может, кому и будет интересно.
Позвольте сперва представиться: я лейб-гвардии N-ского полка поручик в отставке. И хотя я еще далеко не стар и мог бы и далее служит государю и отчизне, но вынужден был подать в отставку из-за дуэли. Вы, я думаю, наслышаны об армейских строгостях по такого рода проступкам, так что я еще легко отделался. Но я забегаю вперед.

Как-то зимою возвращались мы с поручиком *** из городка N на поезде в Петербург и, поскольку решили чуть сэкономить и гульнуть затем в столице, ехали вторым классом. Поручик этот - стариннейший мой приятель, мы с ним еще вместе учились в Пажеском корпусе, человек веселый, непринужденный и знатный повеса - все как и полагается гвардейскому офицеру, и путешествовать в его компании было удовольствие чрезвычайное.
Так мы и ехали, пока однажды ночью не случилось со мною досадного происшествия. Мы кутили в компании каких-то весьма миловидных девиц, с которыми познакомились там же, в поезде, и я несколько перебрал, а тут у нас внезапно кончилось шампанское. Я вызвался восполнить его недостаток и, как сейчас помню, не очень твердой походкой направился в сторону вагона-ресторана потребовать еще полдюжины "Вдовы Клико".
Вагон-ресторан по непонятной причине был расположен не между первым и вторым классом, как заведено, а в хвосте состава, поэтому приходилось пробираться через третий класс, что вызывало справедливое негодование всех пассажиров.
И вот, видимо, на переходе из третьего класса в вагон-ресторан что-то такое со мною случилось, до сих пор не очень понимаю, что именно. Наверное, меня слегка укачало, и я упал в обморок, а потом этот обморок как-то плавно перешел в сон. И снилось мне, что вывалился я из поезда в студеную белесую черноту, но успел ухватиться за какие-то поручни, что ли, которые спускались к самым рельсам, и долго волочило меня по ледяным шпалам, пока наконец я не прополз по этим поручням наверх и не ввалился в теплый, а по контрасту с внешней стужей, так и жаркий вагон. Причем ввалился я почему-то в окно, ну да какой последовательности мысли ждать от хмельной фантазии.
Пришел в себя я только на следующий день, далеко за полдень, и обнаружил, что я все еще в третьем классе, на лбу у меня что-то мокрое и мягкое, и на меня с любопытством и опаской смотрят две пары глаз. Мокрым и мягким оказался тканевый компресс, а две пары глаз принадлежали молодой девушке и господину лет этак сорока, очевидно, дочери и ее отцу. Несмотря на некоторую потерянность в пространстве и времени и рассеянность, я сразу заметил, что барышня чертовски хороша собой. Немного придя в себя, я расспросил их о подробностях предыдущей ночи и узнал, что меня, распростертого на полу, с окровавленным затылком (при этих словах я потрогал заднюю часть головы и нащупал там здоровенную шишку) нашел этот господин и перенес к ним. Его дочь вытерла кровь, а потом все ночь делала мне горячие и холодные компрессы (вот откуда, видимо, происходили жар и холод моего сна). Сами они оказались петербургскими мещанами, Фокиными, как я и догадался, это были отец с дочерью. Девушку звали Натальей, а вот имя отца я запамятовал.
Я ощущал некоторую еще слабость и головокружение и не спешил вернуться в свой вагон. Мы разговорились с прелестной мещанкой, в то время как ее отец читал какую-то газетенку, приобретенную, видимо еще до их отъезда из столицы. В разговоре с Наташей я провел около двух часов и за это время был положительно околдован ее красотой и умом. Они были весьма небогаты, но отец ее тратил последние деньги и нанимал для дочери учителей, полагая, и совершенно справедливо, на мой взгляд, образованность главным достоинством барышни на выданье. Правда, в случае Наташи, добавлю от себя, с выгодным браком трудностей бы не возникло в любом случае - девушка, как я уже сказал, была чудо как хороша. Так мы говорили о разных разностях, пока я не услышал в проходе громогласного хохота своего спутника, который, уже несколько навеселе, видимо, наконец вспомнил про меня и отправился на поиски. Честно признаюсь, никогда не был он так некстати. С его появлением беседа как-то быстро увяла, и поручик долго говорил один, перемежая восторженные комплименты Наташиной красоте фамильярными упреками в мой адрес, мол, как я, эгоист этакий, смел скрывать такое сокровище, мол, он нисколько теперь не удивлялся, что это я запропастился куда-то. Было заметно невоооруженным глазом, что, даже несмотря на подпитие, внешность Натальи произвела на него неизгладимое впечатление. А в моей душе начинали стремительно прорастать черные, ядовитые шипы ревности.
Мы еще некоторое время провели у Фокиных и откланялись. Однако оставшиеся до Петербурга дни мы постоянно старались проводить в компании питерского мещанина и его прелестной дочурки. Поручик подарил Наташе какой-то французский душещипательный роман про цветы, камелии, кажется, и она была от него в восторге. Вообще, я с каждым днем все больше замечал, что балагурство и развязная очаровательность моего спутника нашли горячий отклик в сердце этой чудесной и бесхитростной девушки. Зная нрав и привычки поручика, я очень опасался обычной истории. Как правило, мне все равно, я и сам бывал не прочь завести легкую интрижку, но здесь было совсем другое дело. Девушка, несмотря на образование и известный кругозор, была настолько невинна, что все могло обернуться крайне печально. К тому же, к тому я сам что-то такое ощущал, что-то трудновыразимое. В общем, чем развязнее и говорливее становился поручик, тем мрачнее я.
Наконец мы прибыли в Петербург и расстались. Я намеревался обязательно зайти как-нибудь к Фокиным, но тут мне пришлось подыскивать новую квартиру, началась подготовка к параду в присутствии августейших особ, так что дней десять мне было совершенно недосуг. А потом меня нашел сам Фокин. Когда он вошел в мою квартиру, я сразу понял, что случилось. Все случилось именно так, как я и боялся. Сам он был убит горем, а Наташа, по его словам уже несколько дней находится в какой-то прострации, что ли, ничего не говорит, почти не ест, а только сидит  целыми днями на стуле как каменная и смотрит в одну точку.
Когда я навестил их, она меня, кажется, даже не узнала. Я долго смотрел в ее прекрасное безучастное лицо и почуствовал как внутри меня начинает бурлить беззвучная ярость. Я не вышел - вылетел из квартиры Фокиных и понесся к поручику. Когда я нашел его, я, видимо, уже мало что соображал. Я вызвал его на дуэль...Чушь, конечно: дворяне, офицеры лейб-гвардии рубятся на саблях из-за какой-то мещанки... Но по-другому поступить я не мог и не хотел.
Когда мы сошлись в поединке, мое расстроенное воображение совершило какой-то неуместный прыжок в прошлое - и вот мы уже не на заснеженной прогалине на опушке Павловского парка рубимся в утреннем сумраке при свете фонарей, что держат наши секунданты, - а веселым летним днем фехтуем с ним на смотре в присутствии кого-то из великих князей на плацу Пажеского корпуса, и нам по пятнадцать лет. Только когда поручик рубанул меня саблей по левому плечу, этот морок схлынул, и мы продолжили схватку в отбрасываемых огнями фонарей причудливых тенях.
Вот и все, что я хотел вам поведать, мои добрые и, надеюсь, не очень придирчивые читатели. Я сам не понимаю толком, зачем это нужно было делать, но теперь мне как-то спокойнее стало на душе. Накипело, видимо.
В той злосчастной дуэли я, как уже и говорил, был ранен в плечо, а своего противника я довольно сильно рубанул по шее, но не смертельно: сильно ободрал кожу и перебил ключицу. От боли он потерял сознание, на том дело и кончилось. Но не для меня. Дело это получило огласку. Поэтому, как дуэлянт, дабы избежать разжалования и перевода в армию, я решил подать в отставку, прошение о каковой командование с удовольствием удовлетворило. Постепенно стали всплывать подробности этой дуэли, и, когда узнали о ее подоплеке, то я, ко всему прочему, стал всеобщим посмешищем. Но меня это уже мало трогало. Я решил, по крайней мере на время, уехать из столицы. Мне было невыносимо тягостно в этом бездушно-ледяном городе: Наташа так и не оправилась от бесчестья - она помутилась в рассудке и то недолгое время, что еще ей оставалось в этой жизни, она провела в богоугодном заведении для умалишенных. Что сталось с ее несчастным отцом, я не знаю. А мне кроме тяжких воспоминаний осталась еще одно: после того ранения у меня постоянно немеет рука, и доктора не знают, как помочь. Они советуют съездит в Карлсбад на воды, говорят, они очень хороши для нервов. Может, и съезжу...

...уже вторую ночь я просыпаюсь от того, что у меня занемела рука. Еще я, видимо, плюнул на подушку, когда незадачливый герой этого сна отплевывался от... не знаю отчего, но он пару раз сплюнул, когда сражался. Вот. Пойду-ка я спать.