Глубоко. Честно. Страшно

Романова жжет! Как всегда, впрочем.

-По всем признакам российское общество находится на наклонной плоскости, по которой очень быстро скатывается к пределу деградации-

Очень быстро 500 лет? А в остальном- да, согласен.

А я позволю себе пространную цитату из книги Г. Чхартишвили "Писатель и самоубийство". Помимо сильнейшего впечатления от книги вообще мне очень понравилась чёткость описания разных сторон того, что принято именовать "национальными чертами". Для меня это многое объяснило, более того, я пытался к различным ситуациям своей жизни прикладывать этот трафарет - знаете, совпадает...

"... В этой стране действительно давно уже сосуществуют две нации - и не то чтобы бесконфликтно. Правда, население делится вовсе не по ленинскому принципу на богатых и бедных или эксплуататоров и эксплуатируемых. Незримая, но вполне реальная граница проходит через духовно-культурный комплекс, складывающийся из образования, воспитания, мировоззрения. Условное название двух российских наций: "народ" и "не-народ". Где-то на исходе XVIII столетия национальное тело России пережило нечто вроде клеточного деления - и с тех пор две несоразмерные части общества (их массы обратно пропорциональны вкладу в общенациональную культуру) стали существовать каждая по своим законам. О том, что именно приключилось с русской жизнью 200 лет назад, мы поговорим позднее, пока же попробуем дать определение двум составляющим нашей культуры.

С "народом" вроде бы ясно: "необразованные массы" (Добролюбов), "низший слой государства" (Белинский), "чернь, простолюдье, низшие сословия" (Даль), "электорат" (эвфемизм новейшего времени). Но как определить "не-народ"? Видимо - никуда не денешься - придется использовать затасканный и мутный термин "интеллигенция". Если принять дефиницию, предложенную Боборыкиным ("Интеллигенция - разумная, образованнал, умственно развитая часть жителей"), становится ясно, что общего у просвещенного александровского аристократа, приват-доцента из поповичей и младшего научного сотрудника брежневской эпохи.

"Интеллигенция" и "народ" (оставим кавычки, чтобы обозначить авторское недовольство этими некорректными определениями) традиционно находились в ситуации неразделенной любви первой ко второму, что, в общем, естественно: душа может любить тело, к которому приписана, но телу на душу наплевать. С радищевских времен, то есть от самых своих истоков, "интеллигенция" была одержима бесом народопоклонства (Бердяев), хотела служить "народу", жертвовать ради него собой, возвышать его до своего уровня. "Народ" же жил своей жизнью. Очкастые слуги с их непрошеными жертвами ему были не нужны, а те из простолюдинов, кто попадал в тенета образования, со временем (уже во втором поколении) сами превращались в "интеллигентов" и перемещались из одной нации в другую. Слияния так и не произошло, невзирая на все социальные перевороты и совместно пройденные невзгоды. Сегодняшнее деление российского населения на две нации утратило всякие резоны и оттого обрело явственно мистическую подсветку. Но отнюдь не исчезло. Достаточно двум нашим соотечественникам взглянуть друг на друга и перекинуться парой фраз, чтобы стало ясно, кто из них "народ", а кто "не-народ", и при этом первый скорее всего проникнется ко второму спонтанной неприязнью, а второй ощутит некий трудновыразимый дискомфорт, знакомый всякому, кто мучился, пытаясь найти общий язык с сантехником. Этот дискомфорт, убедительнее всего демонстрирующий инакость двух культур, является несомненным атавизмом. Можно понять, почему совестился смотреть мужику в глаза прогрессивный помещик: он, тогдашний "интеллигент", был сыт, чисто одет и привилегирован, а мужик голоден, грязен и бесправен. Сословные комплексы современного кандидата наук (сына преподавателя истории КПСС и внука рабфаковки) могут быть объяснены лишь принадлежностью к иной культуре. В чем опять-таки главным образом виновато внеклассное чтение русской литературы.

Если рассмотреть обе российские нации в их историческом развитии с точки зрения суицидологии, то обнаружится, что "интеллигенция" с самого своего зарождения проявляла гораздо больше склонности к самоубийству, чем "народ". Это вполне соответствует суицидологическим законам: материальная устроенность (пусть даже в виде опрятной бедности), сочетаясь с вольномыслием, стимулирует рост самоубийств.

Однако нельзя сказать, чтобы и нашему "народу" суицидальное поведение было изначально чуждо. Существует несколько моделей типично "народного" самоубийства, а значит, должны быть и некие общие причины, которые следует искать в бесформенном и отчасти шарлатанском понятии, которое зовется "национальным характером". Не ставя себе сомнительную задачу дать исчерпывающую формулировку русского "народного" характера, все же попробуем найти те психокультурные характеристики, которые можно счесть суицидогенными.

Таких опасных качеств можно обнаружить по меньшей мере два, причем каждое из них представляет собой оборотную сторону наиболее привлекательных национальных черт. "Решкой" душевной щедрости, размаха и немелочности, которыми у нас так любят гордиться, является склонность к анархии и ослабленный инстинкт самосохранения.

Оборотная сторона отзывчивости и активной сострадательности - непонимание смысла приватности, а стало быть, неуважение к личности, как чужой, так и своей.

В сочетании (да еще при передозировке) эти национальные черты могут трансформироваться в мощный саморазрушительный импульс, проявляющийся в стихийном "луддизме" и безудержном пьянстве, которое само по себе уже является типом суицидального поведения и действительно во все времена несло ответственность за большинство российских самоубийств."
(с) Георгий Чхартишвили

Я задумался: когда же в последний раз я встречал интеллигента, который говорил, что власть плохая, а народ - хороший?
Если память не изменяет мне, было это лет двадцать назад. Тот последний виденный мною интеллигент был изрядно пьян (а кто не пил?)
Давно это было, да.

да уже не стесняется никто , просто все вымерли благополучно

про плохую власть и хороший народ есть замок из песка

Ну, это надо определенное мужество иметь, что бы такое признать публично. Дело не в картине мира, а в том, что просто страшно (за себя) такое говорить.