Новый Год в больнице - как это было со мной
В комментах к предыдущему посту народ активно вспоминал, как под Новый Год оказывался в больнице. Похвастаться хотели? Ну ща я всех переплюну. Мне удаляли аппендикс в шесть часов вечера 31 декабря. Да.

Заранее прошу меня простить старых знакомых, которым я эту историю рассказывала. Но она так к месту пришлась. Прямо как рождественская сказка.))))

За неделю до тридцать первого декабря 1988 года у меня появились все признаки вялотекущего аппендицита и я даже сходила к врачу, но поскольку болело терпимо, паркетные врачи поликлиники Литфонда решили, что это что-то женское. Застудилась девушка по случаю зимы, которая тогда в Москве еще наблюдалась в полном объеме. Неделю я держалась за правый бок, а 31-го боль стала уж совсем невыносимой.

Поехали в Боткинскую больницу. Врач в приемном покое сразу сказал: "Аппендицит. Операция." Но тут подгреб еще один врач и говорит: "Ну почему же? Признаки неочевидны. Надо проверить лапароскопически." Мне сестра шепчет: "Не соглашайтесь - он просто прибор новый осваивает для диссертации". Но я ее не услышала, я услышала только, что операции можно избежать.
А в те годы, действительно, залезать во внутренности с помощью шланга было делом новым и давалось оно трудно. Залезли мне в живот трубочкой и начали шуровать. Замечу - без наркоза. Я орала, как грешник на дыбе. А лапароскопия эта разнесчастная, действительно, тогда была делом советскими врачами не шибко освоенным. Но я этого не знала.

А пока этот садист-любитель обнаружил почти уже лопнувший аппендикс, и меня потащили резать под местным наркозом. Больно не очень, но все чувствуешь. В частности, как у тебя достают кишки. Ну ладно. Лежу.

Бригада режет и разговаривает:
- У тебя там Ленуська на какие оценки четверть закончила? Троек нет?
- Там уже Танюшка стол в ординаторской накрыла. Щас пойдем провожать старый год.
- Что это?
- Да ладно режь...
- Быстро зашьем и пойдем.
Я заорала:
- Больно!!! Не надо быстро! Надо хорошо!
Похоже бригада совсем забыла, что я не сплю, из-за простынки показалось удивленное лицо врача:
- Будешь кричать - усыпим.

С грехом пополам закончили. Повезли меня в палату. Хорошо, что я эту палату рассмотреть не могла от боли и ужаса. Народу там было восемь человек, с высокого потолка почти полностью осыпалась штукатурка, а на полу лежали куски грязной ваты, обрывки бинтов и прочий бытовой мусор, поскольку ставка уборщицы оказалась вакантной.

Ну вы представляете - наркоз отошел и я почувствовала себя летчиком Гастелло, раненным в живот автоматной очередью. Поэтому попросила укол. И, о чудо, мне его сделали. Как потом выяснилось, это был укол анальгина, который меня как-то поддержал минут пятнадцать. А через пятнадцать минут я опять полезла на стену и снова попросила укол. Медсестра рявкнула:
- Еще чего! Ты что, Раиса Максимовна что ли?
То есть по ее логике выходило, что только одна женщина в стране еще может рассчитывать после хирургического вмешательства перемогаться с обезболивающими. Но я явно не была этой женщиной, поэтому 1989 год встретила с закусанной в кровь губой и в одной праздничной мысли: "Только бы не закричать!"

К утру боль утихла и мне сказали: "Можешь вставать и идти в туалет".
А туалет находился в дальнем конце огромного коридора, выложенного кафельной плиткой, которая еще Ленина видела. Нет, я серьезно. В нашем корпусе как раз находилась мемориальная палата, где Ленин лежал после пули Каплан. Вот с тех пор там ремонта и не было, собственно говоря.
Я встала с постели, изготовилась отправиться в путь, но упала в обморок. Очнулась. Снова встала и пошла. Дошла. Убедилась, что в этом уникальном месте тоже не моют пол, и вообще ничего никогда не моют, и пошла в обратный путь на середине которого снова упала. Вот так приблизительно я падала и вставала до 4-го числа, когда на работу пришли врачи и убедились, что меня не перевязывали, от чего у меня загноился шов и полнялась температура сорок. Но и это не все. Когда их заинтересовало, почему я все время падаю в обморок, выяснилось, что тот, первый хирург, который испытывал на мне новый прибор, что-то здорово оцарапал у меня в животе и у меня открылось сильное внутреннее кровотечение. Так что падала я от сильной кровопотери, но никого это не заинтересовало, пока они не поняли, что статистика смертности грозит испортиться за счет меня буквально в ближайшие пару часов.

Вот я вам это рассказываю, а вы сейчас думаете: "Так не бывает!" А я думаю, что так бывает и сейчас, причем часто.

Я была молодая, очень здоровая. Я оклемалась. С трудом, но оклемалась. И меня выписали не через пять дней, как обычно, а через три недели. А потом еще недели три я ходила по стенке на перевязки в поликлинику. Об этой истории мне напоминают четыре вещи.
1. Собственно сам по себе Новый Год.
2. Некрасивый шрам на животе.
3. Фильмы про концлагерь.
3. Вся наша российская жизнь, которая была такой, есть такая, а какая будет, мы скоро увидим.