10.000
Интересная абстиненция, когда отрублен инет – беспокойство. Как будто ежеминутно плещешься туда мыслью, привычкой, и не находишь берега, а только стену, и шипишь как волна. И смеешься над собой, но понимание не облегчает, а только окисляет конвульсии и приливы. Нащупываешь сколотый зуб, до язвы на языке. Показали и не дали. Такое. Из такого.

Главное чувство от инета – чувство отклика. Он откликается. Сейчас понимаю, что это чувство глухости и глухой стены – вот что удивляет. Будто заперли. Странно писать в ворде. Разочаровывающее чувство вседозволенности. В детстве пробовал написать порнуху. Думал, что чувство вседозволенности окажется разжигающим, а оказалось нестерпимо пресно. Сопротивления нет, борьбы. Бог, наверное, платит аццкому_сотоне немалую зарплату за комментирование.

Это же, кстати, показывает, насколько разговорный жанр в жж. Не письменный. Сказки, обкатывающиеся перед аудиторией: живы ли? Не, живем, сказывай дальше. До последнего сморенного сном. Романы не так пишутся.

Образование привычки – привыкнув, в дни, когда болела нога, сходить с бортика аккуратно, пружиня ногой, смягчая удар – и вот уже делаю так и поздоровев – и что же, буду нести теперь тело так всегда? может, и буду. Как отец стал нести голову, после инсульта, вжимая в плечи – теперь так будет всегда, если можно говорить о всегда.

(Еще читал написанное в 2002 году, когда просидел месяц в одиночке в Австрии. Что осталось от тех писаний? Только голос реальности – пересказанное о других, или другими. Только то, где не было меня. (Только в том я остался, где не было меня). Остальное -соединительная ткань). Вообще эти 10.000 знаков - отчет о том, как я провел полтора дня без инета.

«Труд упорный ему был тошен» вспоминаю все время, вдевывая свои руки в эти гладко-холодящие изнутри рукава. Почему так хочется думать о своей работе снаружи, - со стороны чужих взглядов и «восторгов»? Дело не в смаковании крема наград, а в представлении о работе как уже сделанной. М.б., это нужно зачем-то

«Ей 27, она уже на детей заглядывается, по головкам их гладит, а он…» - обрывок разговора слышанного. Такой точно кролиководческий подход, но такой верный. Люди, мне неизвестные, которых считаю холодными, так просто относятся к себе, как к цинковым ведрам, - но эта холодность оборачивается желанием и умением жить и горячеть, в то время как мое как бы горячащееся существование тотчас оборачивается холодом, стоит от него отвернуться. Бывает такое разреженное газовое пламя, в которое можно поместить руку, и она будет только обтекаться свечением. Может, встанут дыбом волоски, и всё.

(...)Кажется, что стучишься изнутри в свое тело, как ананасовая шайба в оцинкованную банку, с морозными разводами. Ягодицы, упирающиеся на матрас, чуть зудят. Отпечаток на подушке, вот он, можно обвести вниманием лунку. В неожиданном месте слышны икры – обычно они молчат. Спина, широкополосный контакт, роджер.

Калека с загнутыми назад остатком колен, обмотанных по зиме полиэтиленом и туго мебельным скотчем поверх, как модная каракатица или инопланетянин с показов Бартенева. Быстро перемещаясь в голубом берете десантника, посверкивая культями.

Флэшмоб – если вы записываете мысли на бумажки, то расшифровываете ли их потом, или достаточно записать, а там можно и выбросить? Ох, у меня второе. (А кстати, какие разные получаются – быстро по делу записанные соображения и написанные «по делу», нарочно для того. Поджаренькие первые и дебильновато водянистые, опухшие_водянкой вторые)

Плеер – чтобы не нарушить сложившейся вокруг головы кристальной конструкции, поворачиваешься всем корпусом как волк. Бетховен в ушах совпал с вибрацией эскалатора. Юноша с эскалатора напротив, вдруг вспыхнув лицом, что-то кричит и протягивает руку нам, уворачиваясь от наплывающей льдины фонаря - к нему тянется ладонь, хаки, меховая оторочка, они соприкасаются и расходятся, а его лицо как подсолнух, возносится вверх, обратившись к нам - жаль, что не успел поцеловать эту руку, не успел перепрыгнуть к нам, жаль, что все это я сочинил

Зверски щерясь, стоял у теодолита как у станкового пулемета - раскрывал рот с прилипшей сигаретой в углу, и неясно было, пар это или дым исходит из глотки

В связности, в ясности есть уважение к слушателю – но если подумать, так в этом же и неуважение к нему

Минута скрадывается – весь этот мир, так полный зацепками complexity – сворачивается, съеживается, его ледяные режущие кромки всасываются, оплывают, и скоро, в жуткую минуту, видишь гибель снежинки, вместо которой капля (ох, унесло). Застыв между (нрзб), картинка вокруг легко дрожит, будто восстанавливается сама из себя рефрешем (неуловимо быстрым), вместе со всеми деталями, домом-парусом на Брестской солнцем будто светящимся сквозь гардину

В Эсквайре нашел перевернутую вдоль оси фотографию. Заметил, что на стене – рекламе элитных обоев – турецкая розетка makel. Пригляделся,- думаю, вдруг ошибся? – не: она, родная. Только логотип зеркально перевернут. Написать, что ли, им письмо, пусть оформят подписку.

Это все вопрос жажды и жара – нужно желать, - и не подбрасывайте мне, пальцы, соседнюю букву «д», из желания будет и делание

«Вечен тот, чье слово бессмертно» - памятник Абаю Кунанбаеву на Чистых – какая в этом трусость и низость, в этом желании вечности. И какая-то игра в вечность, нынешним-то умом – даже Пушкин уже подсмеивался, над медленно патинирующимися кумирами Горация и Державина. Гораций просто не знал нержавейки. Но сейчас все вечное: стекло и ванадий, и поэтому вынужденно вечное вынужденно уничтожают – иначе пережмет горло. И это ответ на вопрос о вечности: вечность не предусмотрена, и о вечности говорят только главные режиссеры театров, когда не хотят согласиться на ротацию и пенсию. А на слово уповать совсем странно - это все равно что говорить о том, что буду вечен, ибо истлею в гумус. Вечен тот, чье слово потеряет авторство: так оно даже и ничего

Эрозия памяти – стоял в очереди, задумчиво сковырнул смолу в носу, задумчиво опустил руку, отвлекшись, переложил ручку рюкзака в другую руку, стряхнул вниз, перебрав пальцами… но никто не смотрел – вокруг курточные спины, припорошенные вынужденным времяпрепровождением лица, кому какое дело, но какая мания величия в нас по умолчанию заложена! Почему-то дефолтно думаем, что миру есть до нас дело. Естественно подозрение человека, что он наблюдаем - как рассказчика из «Волхва» - к пониманию же, что ты один, нужно брести, причем оно оказывается разрушительно. Но и в любом писании та же мания – сколько демонической гордости в том, чтобы писать – т.е. заново именовать, подбирать ключи и отмычки, сказать, что сам право имею, а не тварь слушающая. Дать себе право на исследование, на независимый взгляд. Но и, наоборот, возвращения в лоно Божие – ведь для того мы и созданы, чтобы осознавать, и самые сладко-праведные минуты – это минуты ясного осознавания чего-либо. Как-то это притереть одно к другому, так и окажется, что это одна и та же шероховатая горловинка – полностью совпадающая, как пыльно-стеклянные кольца пробочки и горлышка. Да, Бог точно доплачивает за сопротивление.

Календарь неизбывной пошлости на стене – год собаки «моя маленькая крошка - будь поласковей немножко» и два мохнатых мопса – слово «неизбывной» какое переводное, несуществующее иначе, кроме как в переводах романов. Это потому что Фаулза дочитал ночью. Целая коллекция слов «из переводов», составить бы словарь.

Квантовая механика повседневности – как непредсказуемо поведение каждой косички на голове – вот в метро девушка стоит, в болоньевом плащике с вязаным воротником – волосы, упавшие на него превращаются в зубы или сосульки, так или иначе – вот повернула голову, и снова иначе – с пухом отдельных волосков между, как рассеянными прядями между плотненькими рукавами галактики – в прогалину видна стальная заклепка, в обрамлении кусочка кожзаменителя, ни к чему не относящегося – а ведь от того, как расположились на ней эти ее черты, не зависят ни ее мысли, ни куда она направляется, хотя возможно представить себе пришельца, который, не видя иерархии, вздумал бы выводить поведение человека изо всех его составных частей, и отчаялся бы, потому что – или, что более вероятно, нашел бы свое объяснение, которое работало бы не хуже нашей макрофизики, и развевающиеся волосы были бы причиной, а не приметой волнения и спешки

А повстречай я ее в присутствии, увидел бы на спине автоскладочки – изобильные и рельефно проглаженные в области поясницы - примета почти почетная, в которой особенно усердствуют в жаркую погоду мужские пиджаки

Бывает такой ледяной воздух, что от него меняется геометрия города. Терентьев говорил, что у немцев если угол прямой, то он прямой. Но бывает такой ледяной воздух, когда угол становится настолько прямой, что от этого больно. У немцев не бывает такого холода, и они не знают, каково это. Панельные дома стоят в холоде – свет скользит по ним вскользь, окрашивает в полную силу.
У человека впереди как бы есть кисточка, которой он может ощупывать и раскрашивать, кисточка взгляда и чувства.

Это было учреждение, регистрация.
кусала внутренность губ, задумчиво кося в сторону
ресницы, кончиками касающиеся изнутри стекла очков

А ведь потом будем вспоминать эти часы дурацкого досуга, все эти чаты, блоги, фотки, как лучшие моменты жизни.

А вот попробуй из этого всего сделать что-то оформленное. Прессованная плита дальневосточной наваги, с желтым снегом от выдавленного жира