Что написать по возвращению. Вот почему-то последнее первым вспомнилось. Позавчера - едем мы по тундре седьмой час, уже начало темнеть, луна как бледное пятно, мотор "Бурана" ревет, прерываясь и размываясь ветром. Юля пересела на снегоход, за спину Василию, я в санях один. Гляжу перед собой, и вижу теперь не сгорбленную камуфляжную спину нашего водителя, а ее в полушубке, со свешенными руками подпрыгивающую на кочках, нашедшую свою идеальную посадку в том, чтобы не держаться за границы разрешенного, а естественно жить внутри них - мотоциклисты знают, что все дело в том, чтобы совпасть вектором движения своего тела с вектором мотоцикла, и тогда можно и жить и ходить на нем. Из-под гусениц Бурана хлещет острая снежная пыль, неприятно неестественно колет зрачки. Мокрые ресницы смерзлись, я не могу открыть глаза шире, чем та щель, на которую они уже час открыты, и не хочу закрыть их вовсе. Нитяная перчатка, которую я всунул между обмерзших клапанов ушанки, обледенела, съехала и перестала греть нос и губы, а чтобы обстукать и вправить ее вновь, нужно снимать варежку с руки, но я, хотя и согласен потерять тепло, боюсь потерять ее саму в темноте и тряске, ведь я не могу зажать ее в зубах - единственном надежном сейчас месте: снег, струящийся внизу, подобен морской воде: рукавица так же невозвратимо канет в него. И я сижу мумией дальше, пытаюсь покрепче законопатить шубу и подвернуть обшлага рукавов, в которые встречный ветер дует как в трубы, и потом, посреди этой бессмысленной, разве только что оживляющей борьбы думаю вдруг, что все это изобилие чувств колотит по мне с громом, как по пустой консервной банке, что оно значит только то, что значит... и, подумав так, представил себе, что отделяю от себя эти плотно обволакивающие меня чувства, одно за другим, как плеву с яйца вкрутую - вот если не будет этого града по корочке горящего лица? не будет этого перемежающегося с увалами ветра звука мотора, этого мутного вида далекой стены леса по горизонту, этой сизой белизны снега? этих ударов сквозь дерево, когда полозья бьют о ледяные кочки и ягелевые скалы? промерзших пальцев ног в тесных чунях? что останется? оставался один тот я, сидящий в себе как мальчик посреди комнаты, и все. Больше ничего не было. Мне стало жутко от легкости и угрожающей убедительности моего эксперимента. Я сообразил, что все это внешнее, от меня не зависящее, я низвожу до уровня "впечатлений", чтобы не видеть величины этого внешнего, которое только не дает мне свалиться в пустоту себя. Инстинктивно я разбросил руки по сторонам, скорее отдаваясь миру, чем вбирая его в себя. Ветер рванулся в распахнувшуюся щель в груди.