позднесоветский вариант
иногда заносишь книжку или журнал над зевом мусорного ведра, и рука замрет, в минуту расставания - а вдруг ошибался? вдруг не заметил главного? начинаешь пролистывать над сугробом спитого чая, и через час больно разгибать затекшую спину, и не узнаешь собственных стен, когда выныриваешь обратно.
Так утонул сейчас на час в 3-й том Сергея Залыгина - прочитал роман "Южноамериканский вариант". Залыгин был последним советским редактором "Нового мира" и, кажется, невредным человеком, а журнал при нем протестовал против поворота северных рек в Туркмению. Но роман - такой характерный... такой советский... не знаю, как к впечатлению и подобраться.
Обесцвеченный мир, населенный обезвоженными людьми. Как будто каждый герой катит за собой капельницу, и таков общественный договор, что не принято эти капельницы замечать, они невидимы, как черные руки людей в трико, в кукольном театре. Все искренне страдают от чего-то, что автор не может высказать - не из цензурных ограничений, а из искреннего непонимания - как Литвиненко не мог понять в первые дни, что с ним, откуда эта беспричинная слабость, вроде ели все свежее. Цензура тут, напротив, только помогала писателям в усилии честности, не давала ускользнуть в кювет диссидентства. Люди как будто не могут устроиться, наконец усесться - ворочаются, как в кресле районного АН-24, никак не в состоянии понять, что идеального состояния найти невозможно по определению, и можно только замереть в привычной дремоте, запрокинув голову с раскрытым ртом, как тот круглый бобрик через проход, и ждать. Искать причины в себе, перебирать весь тот цивилизованный набор, который с человеком во всех пропастях земли был всегда: семью, работу, "взаимоотношения", и думать, что дело в них, в том нехорошем салатике, в этой напрасно вскрытой банке тресковой печени... еще была борьба с "мещанством" во всю советскую власть, то есть самобичевание за покупку лакированного шкафа из ДСП за три месячных семейных бюджета (при том, что зарабатывая на эту стружечную коробочку, рабочий собирал половину крылатой ракеты). ("Флагеллянты" - название романа про советскую жизнь, издательство "Посев" или Victor Kamkin, розлив 1981 года). Вот нет на меня цензуры, и сразу кювет. А тут - чистая лабораторная кювета, стекло, бледный искусственный свет: будни гомункулуса, тоска мыши, тут родившейся и не знающей, что бывают норы, подполья, чума, крысы, кошки, амбары, жизнь и смерть. Советская жизнь была бессмертна, была так прошита арматурой, что не могла просесть в провалы, так покрыта полированными рельсами, что казалась вечной, самовоспроизводящейся, бесконечной - но в глазах людей этого "Варианта" тоска от осознания, что что-то не так в этой чистоте, в этой винилово заевшей бесконечности Мебиуса... но тоска эта придушенная, не верящая себе, убеждающая себя, что все дело в "новом поколении", в "конфликте отцов и детей", в расшатавшемся институте семьи и брака, болезненно себя раздражающая мыслью об "упущенном шансе", чтобы не видеть, что все эти шансы - кусочки каштанкового мяса, на вощеной веревочке...
Как держится рассказчик за фамилии, за имена, за отчества, за должности, за наименования НИИ! Все эти Ирины Викторовны, эти Василии Никандровичи, Мансуровы-Курильские - лишь бы только не отпустить человека одного, лишь бы поплотней он засел в наперстки ячеистого этого инкубатора, лишь бы не очнулся в real world, пребывал дальше в своей люминесцентной Матрице. Как гипнотизирует себя Залыгин толстовскими интонациями: "Новый год Мансуровы встречали у Канунниковых" - как сразу уверенно в этих бетонных кольцах, изделиях ЖБИ! можно и не выкуркивать на улицу! - какую ясность создают все эти диалоги с пояснительными ремарками: "все нормально, все хорошо, все совпадает с очертаниями жизни".
Если в это вглядываться, это все очень много дает увидеть про жизнь в том пространстве за стеклом, с черной кошкой, пробегающей время от времени в проеме чьей-то распахнутой двери - и от силы этих переживаний,- вероятно, сложносочиненных мною,- хочется поскорей разжать руку, забыть эти две З, эти половинки разъятой бесконечности, сделать так, чтобы они обратились обратно в понятные груди и ягодицы, в такого живого, близкого, понятного "Баттгейта" Доктороу, с его малолеткой-гангстером, которого дала мне в Мезени почитать Юля