оторвавшийся автобус
Опять, исписал полтетрадки, и тут понял, что все это еще во сне испысываю. Это все мне уже, и снова. Схватил тетрадку - нет ни строки. Вот, перепечатываю с записанного во второй раз.
В Нью-Йорке, светлом, пронизанном ярким низким солнцем, какое бывает очень ранними летними утрами. Я всхожу в припаркованный автобус, с распахнутыми дверьми на обе стороны. Вокруг друзья, я прихожу туда будто на встречу с ними, и так очень долго мы стоим в кармане главной улицы. Поом автобус схлопывает дверцы и едет - быстро и все быстрее. Улицы же становятся все уже и уже, как в Антверпене, автобус несется по ним с сумасшедшей скоростью, не разбирая дороги. Я стою у окна, и вижу наш автобус вставшим на остановке, в то время как мы летим все дальше, мимо - поворачиваю голову ему вслед, понимая, что нахожусь в пристяжной секции, и сейчас последует рывок, нас развернет через всю площадь. Какое длинное сочленение. Но рывка нет - и тут вижу, что никакого шарнира нет, я лечу сам по себе вдоль улицы в вагоне, вокруг никого нет. Не было ни страха, ни паники, одни спокойные мысли, как же теперь будут ***. Улица, мелькавшая за окнами, была пустая, безлюдная,только что отлитая из бетона, все дома без отделки, просто бетонные коробки, и автобус летел прямо на бетонную же светлую стену с квадратными глазницами, такую же, как и все прочие. Вижу близко и пристально этот бетон, медленно опускающийся вниз секциями, как будто я в лифте - я поднимаюсь, вдоль стены, отмечая границы отливки и карнизы по границам этажей, очень медленно и пристально, понимая, что это мой дом, удар и смерть прошли незамеченными, дом остался незаселенным. И тут бетон заканчивается, я оказываюсь на крыше - и распахивается передо мной по всем сторонам простор такой невозможной красоты, что понимаю тут же, что мне его нарочно показали, что привели сюда показать. Море, густой-густой синевы, а внизу, вижу, дубы, а не сосны, как я думал в каком-то предыдущем сне (в этот миг понимаю, что я уже видел все это, примерял на себя - это был второй сон, реальность по мотивам черновика). У меня сжимается сердце от этой красоты, я понимаю, что меня просто успокаивают. Мне же так жаль, что я ничего не успел, не сделал. Я прошу глухонемых мужиков, нечеловеческой расы, которые тут же на крыше перекладывают стопы штук ткани - прорезиненной выгоревше-зеленой ткани, из которой делают ОЗК - дать мне все переделать, переписать, и они отвечают мне, шумом и звуком, в том смысле, что все эти штуки прорезиненной ткани как сложились, слиплись, такк пусть и будут, неплотные и перегнутые, в этих кучах, как вышло, так и хорошо - но я настаиваю, и они не настаивают на своем, и вроде как позволяют мне перемотать всю эту гору заново. Никакой красоты, кстати, уже не было вокруг, я вижу только эти распотрошенные кольца по торцам рулонов, слипшиеся под собственным давлением