и тих и наг: 4000 зн
Сначала передвигаю пустые шкафы. Обнажается рыхлая грязно-зеленая стена. Маляр смотрит кисло, на лице у него застарелая маска недовольства: кого-то напоминает. Карабкается на шкаф, требует камушков с пола: все сгодится, чтобы шпаклевать дыры. Передаю ему куски штукатурки и лунную пемзу. Он указывает на книжную пачку. Передаю, маляр влепляет ее в гипс, сон идет дальше - и тут пачка отрывается и падает. Мы смотрим на крафт-бумагу, вспучившуюся и мокрую.

Во фрамуге вверху, вижу, белая молния - но замечаю со смущением, что могу следить ее вылепление, обычно ведь мгновенное. Зигзаг молнии растет точечно, дискретно, как белесый свет диода.

Но вот уже огонь на уровне глаз, теперь кольцевым вихрем - что-то страшно быстро мотается по крошечной орбите, как пои fire-show.

Затем останавливается: я вижу висящий напротив окна спутник, тот самый первый спутник 1957 года, круглый шар с ножками. Только он отполирован каким-то новым блеском: по качеству сварки видно, что не оригинал, фейк, сон о подлиннике - всегда превосходящий исходное кривенькое, как пенопластовая грань превосходит самодельность алебастра.

Спутник висит к нам полированной мордой, медленно перемещаясь, порыскивая по сторонам.

Входит встревоженная сестра: "это же тарелочка", сокрушается она, будто разводя руками на очевидное. Я вижу, что ей неприятно присутствие спутника, и вспоминаю рассказ К., видевшего неопознанный объект в Вологодской области - его тоже охватила неизъяснимая тягота, когда то нечто беззвучно прошло над сельской дорогой.

Но спутник уже влетел к нам в окно - ведь проемы был раскрыты под установку стеклопакетов - и копошится в углу, упав в тряпье и мусор, ворочая тонкими паучьими лапками.

И вот стоит перед нами, рядом с ним дитя, наряженное, как рисовали в детских книжках 50-х годов, но будто наспех или бесчувственной рукой: на голове красно-желтая лыжная шапочка сильно накось. Смотрю - а лицо-то ребенка кукольное, целлулоидное.

Шар протягивает нам яблоко, бордовое сорта "джонатан". Я беру яблоко и понимаю, что дальше должна произойти беседа, такая же каноническая, как все это подхваченное ими из устаревших журналов представление о Земле, и слышу первую свою реплику, ужасаясь ее предсказуемости:

- «Как вы там бываете?» (поживаете) -

и вижу дальше длинный расписанный текст реплик, всю напечатанную страницу, что меня отвлекает от необходимости происходящего. Зачем это длить, если это все уже написанный сценарий?

Полупроснувшись, вслушиваясь в еще не выцветшую канву произошедшего, чувствую, как будто волны проходят по туловищу туда-сюда, будто некто сканирует его. Пока я слушаю, К. издает короткий ночной стон, будто участвует в том же сне. По трубам парового отопления проходят кряки, как от сдвига льда.

Потом проснулся наново: и, оказывается, мне чья-то рука давала прочитать слова Пушкина, я видел строку перед собой, увеличенную и размытую в старом наборе, как масштабированную многократно переснятым ксероксом. Это были стихи, но напечатанные плотно в строку и, помню, заканчивавшиеся посвящением Дашковой - это было уже, понимаю, начало следующей строфы (из чего заключил, что это Е.О.). О чем они были? Это было замечание походя, как он умел, - в двух строках, тихой печалью скрывая внутреннюю смелость. Запомнил только ямбическое течение слов, со многими провалами пиррихиев, из-за чего слова совсем теряли свою руко- и стихотворность – и длинной смысловой лакуной в середине, где было что-то вроде «которая однако». Проснувшись, жаловался Кате, что ухватил только «и тих и наг», на что она отвечала, что это может относиться и ко мне самому. А и правда, я боялся вспугнуть сон как восклицаниями, так и возвращением в штаны дня, и только бормотал в подушку.

Потом лежал несколько минут, слыша, как Катя на кухне включила радио, пытался вспомнить нерасслышанное и глядя сквозь приоткрытый глаз на апельсиновую вертикальную трещину темноты, откуда, приглушенная дверью, хлестала словами жизнь, как пескоструйный аппарат, изъедая сахарную глыбу моего сна