жизнь есть сон
Когда утром потихоньку приходишь в себя и в мир, то иногда вступаешь в эту ясность зажмурившись и не спеша разлепливать веки. Блаженно слушаешь смутно происходящее вокруг, ни на чем не фокусируя внимание, просто позволяешь струям жизни литься мимо внутренних очей. Облачные наслоения звуков. Чей-то небыстрый молоток, от эха и расстояния кажущийся философическим, осмысленным, обволокшийся смыслом, ритм совсем дальних компрессоров с каких-то строек. Жизнь автомобильных шумов, - а ведь еще недавно это было клацанье железа по камню. Журчание и всплески детских голосов, то ли с площадок, то ли со двора школы, потом вдруг перекрывшая все ария дрозда, решившегося на соло – после которого понимаешь, что все это время основным фоном звуковой жизни было именно птичье, а не детское, оживление – репетир в дрозде так звучен, будто голос сам выстилает изнутри шар своего звука каким-то дополнительным акустическим серебром, обманывая самочек убедительным добавочным измерением, хитро изобретенным.
Потом начинаешь вспоминать сам себя и то пространство, от которого идет этот ровный звуковой вал – обнаруживаешь себя человеком на постели, и не спеша обсматриваешь это тело изнутри, прогуливаясь по его коридорам, как охранник с фонариком – застывающая рука под головой, к ней доверчиво, но тяжело прильнувшей, ладонь, уже давно сигнализирующая тыльной стороной о пупурышках на стене – так давно, что эта мигающая лампочка уже перестала замечаться, - губы, чуть отлепляющиеся от зубов там, где их стаскивает вниз планетарное притяжение, белый стиск зубов по левой челюсти – объектив сознание еще не фокусируется, свободно елозит туда-сюда в отсутствие мысли, вхолостую открывает-закрывает свою диафрагму. Всегдашняя смешная утренняя эрекция, доказательство твоей готовности ко дню, от которой только слаще вжимаешься в диван, ее подавляя. Оголотелые пятна икейных цветовых узоров, разрешеченные, засеянные ромашками и подсолнухами, поля в мути ресниц, через которые взираешь на подушку как Бог с небес на распаханную землю.
Постепенное привыкание к миру и к себе в мире – и чем оно осторожней, тем откровеннее финальное знание, приходящее, когда картина набирается света и приходит в яркий фокус, знание, которое выражается не в словах, а в каких-то счастливо наморщенных складках на лбу, в скрыто-ликующем подозрении, в едва сдерживаемом взреве восторга, - в чем-то, что можно определить как надежду, или неверие в конечность материи, или согласие признать обманом и эту ясность, со всеми живыми существами, в ней плещущимися. Ведь как только признаешь сном и ее, так сразу в этом сне начинают проступать, под лучом свободно вращающегося фонарика, еще более свежие контуры чего-то еще более прекрасного.

И тут начинает вспухать блестящая мишура полифонии, заполняющая комнату цветным пузырем - мобильник безнадежно запоздал к началу урока, но под смех класса бодро с порога начинает читать заданный на сегодня стих - не соображая, что учитель уже зачитывает оценки за год.