О статье Кости Сонина
Костя Сонин неоднократно писал о своей, совместно с Сергеем Гуриевым и Георгием Егоровым, статье "Media Freedom, Bureaucratic Incentives, and the Resource Curse" - вот, например, его последний постинг с объявлением о предстоящем обсуждении.

На титульной странице самой статьи так и написано: мол, комментарии приветствуются.

На обсуждении я, понятное дело, поприсутствовать не смогу, так что предложу разве что разрозненные и тоже very preliminary, как и сама статья, заметки и наблюдения, появившиеся по ее пролистывании.

Надеюсь, моя нелицеприятность не будет неожиданностью. Если же будет - заранее прошу прощения за откровенность и прямоту.

Так как статья выложена в pdf-формате, то есть с устойчивой пагинацией, то в случае необходимости можно просто указывать ее страницы.

Для начала хочу заметить, что научная работа, как мне представляется, предполагает некую минимальную нетривиальность, то есть или указание на что-то, до появления этой работы казавшееся сомнительным, или опровержение чего-то, что до появления этой работы казалось очевидным. Конечно, к числу нетривиальностей может относиться не только конечный результат, но и сам способ его получения.

Что же нетривиального содержится в данной статье? Согласно авторской аннотации, их результат заключается в утверждении, которое можно пересказать примерно следующим образом: если страна богата природными ресурсами, а ее политический лидер не слишком заинтересован в вознаграждении своих подчиненных (или не обладает достаточными возможностями для этого), то возникновение свободных средств массовой информации маловероятно. Проще говоря, если есть две страны-диктатуры, совпадающие по уровню экономического и политического развития, но различающиеся запасами нефти, то в более богатой нефтью стране пресса будет менее свободна.

Тривиальна эта мысль? С одной стороны - вроде бы, да: мол, если диктатору вдруг выпадет дополнительный халявный ресурс, то он сможет "подкупить" население и подчиненных, которые обойдутся и без побрякушек типа свободной прессы. С другой стороны, можно сказать и так: если у диктатора денег завались, то он как раз может позволить себе роскошь критики, не опасаясь возмущения подданных.

Однако если приглядеться к этой дилемме, то окажется, что наличие или отсутствие свободы прессы вообще не связано с уровнем благосостояния и возможностями его перераспределения. Когда понятие свободы слова возникло в странах Европы и Америки, все они были по нынешним меркам страшно бедными, вряд ли богаче нынешних самых отсталых диктатур. Когда свобода слова стала в этих же странах подвергаться ущемлениям, это точно так же не было связано с внезапным истощением месторождений, пересыханием водных путей или аналогичными несчастьями. Вряд ли можно усмотреть прямую связь динамики свободы слова в этих странах с открытием природных ископаемых, типа нефти в Америке и России, угля в Германии и той же России, железной руды в Швеции, золота в Австралии, Калифорнии, Южной Африке и т.д.

Точно так же мне кажется крайним упрощением связывать расширение свободы слова при Горбачеве с его желанием реформировать экономику. Это утверждение - иерархизация целей в голове Горбачева, реформа экономики как главная цель, свобода слова как средство ее достижения - необходимо доказывать, хотя бы ссылками на самого Горбачева. Авторы, однако, принимают это сомнительное утверждение за данность.

Очень характерны списки сравниваемых стран, который авторы приводят на странице 5. Примерами стран с  недемократическими режимами, богатыми природными ресурсами и медленным экономическим ростом они считают Нигерию, Замбию, Сьерра Леоне, Анголу и Саудовскую Аравию, а примерами стран с такими же (изначально) недемократическими режимами, но без богатых природных ресурсов, зато с быстрым ростом - Корею, Тайвань, Гонконг и Сингапур. Характерны эти списки своей неполнотой и неубедительностью. Думается, первый из этих списков легко можно было бы расширить за счет соседних стран с такими же недемократическими режимами, таким же медленным ростом, но без богатых природных ресурсов - как из числа африканских стран, так и из стран Ближнего Востока. Страны же второго списка если чем и объединены, то - совершенно навскидку - не столько своими ресурсными характеристиками, сколько национальным составом. Проще говоря, это страны, населенные китайцами и корейцами. В то же время, например, богатая ресурсами Индонезия и бедные ресурсами Филиппины из их картины выпадают.

Понятно, что когда авторы писали свою статью, они вольно или невольно ориентировались на западные академические стандарты, одним из которых является максимальное табуирование всего, что может кем-нибудь интерпретироваться как расизм. Поэтому, например, сравнение "культур" (по типу - "католическая", "кальвинистская", "иудео-христианская", "монотеистическая" и прочие выражения подобного рода) еще допускается особо смелыми исследователями, в то время как сравнение культур и народов под этническим, национальным, расовым углом практически исключено. Подобного рода самоцензурой, очевидно, руководствовались и авторы - только этим можно объяснить, что разницу между своими списками они усмотрели не в бросающихся в глаза национальных отличиях, а в наделенности стран природными ресурсами. Трудно не увидеть, например, как отличаются "китайско-корейские" страны Восточной Азии от стран малайских, вне зависимости от религиозной принадлежности и наличия природных ресурсов - но авторы, кажется, старательно обходят все это стороной.

Априорная нацеленность на поиск под фонарем - то есть на привязку к наличию природных ресурсов - ярко проявляется в конце страницы 5 и начале страницы 6. Сперва авторы перечисляют страны, где в разное время имела место некая конструкция диктатур (Уганда, Экваториальная Гвинея, Гаити, Куба, Доминиканская Республика, Иран, Филиппины), и сразу же ссылаются на утверждение, что эта конструкция, дескать, особенно свойственна странам с богатыми природными ресурсами. Казалось бы, как совместить в одном абзаце это утверждение с вышеперечисленным списком, где доминируют страны, вовсе не выделяющиеся природным богатством? Однако авторы, похоже, и об этом не задумались.

Я опущу следующие две страницы статьи, посвященные пересказу литературы - это чисто ритуальный раздел, не представляющий самостоятельного интереса.

Во второй части авторы предлагают некую формальную теорию, описывающую модель диктатуры. В такого рода моделях самое интересное - это вовсе не формулы, которые, как мне кажется, лучше называть не математическими, а математизоидными (они не столько упрощают логику рассуждения, сколько, наоборот, затрудняют и прячут ее за "учеными" символами") - а исходные предположения и допущения. Тем не менее дам авторам маленький совет касательно формул - на странице 8 "плохую политику" (wrong policies) они обозначают как Pb, а хорошую политику (right policies) - как Pg. Вероятно, "b" означает "bad", а "g" - "good", но для единообразия лучше или переименовать политики, или обозначения; формулы достаточно рябят в глазах и без такого дополнительного затуманивания.

Вернемся к исходным предположениям и допущениям модели. Их очень много, и на каждом шагу их число возрастает и возрастает. Перечислить их все не представляется возможным. Некоторые из них эксплицитно подчеркиваются, большинство вводится имплицитно, некоторые традиционны, большинство - нетривиальны и неочевидны.

Например, к числу последних можно отнести допущение, что любая политика, проводимая диктатором, ни при каких обстоятельствах не приносит вреда никому из граждан, а различие между успехом и провалом хорошей политики заключается только в произвольном выделении пограничной доли населения, получающей от политики выгоду - если фактическая доля оказывается меньше пограничной, то политика признается неудавшейся. Плохая политика отличается от хорошей только тем, что вероятность провала для плохой равна единице, а для хорошей - меньше единицы. Диктатор предполагается адекватно оценивающим собственную способность заранее различать плохую и хорошую политики (хотя, как мне кажется, по авторской же логике между ними четкой границы нет, так как кривая хороших политик может асимптотически приближаться к линии плохих). Подчиненные диктатора ("бюрократы") тоже владеют полной информацией об этих способностях диктатора. Подобного рода предположения вполне допустимы, но ни из чего не следует, что выстроенная на них модель может иметь какое-то отношение к реальности, даже если отвлечься от методологических возражений против самого понятия такого рода моделирования. Это надо доказывать отдельно, и доказательство такое в статье, по-моему, не предлагается.

Но все эти предположения и допущения меркнут перед главным, основопологающим допущением - которое, что характерно, вводится как само собой разумеющееся. Состоит оно в том, что диктатор, желающий контролировать своих подчиненных бюрократов, может выбирать только между двумя возможностями - тайная полиция, шпионящая за бюрократами, и/или свободная печать, публично оценивающая деятельность бюрократов. Других способов оценки деятельности бюрократов у диктатора нет, и вся модель выстроена на том, чтобы рассчитать сравнительные издержки диктатора на оплату бюрократов и тайной полиции в разных ресурсных ситуациях.

И свободная пресса, и тайная полиция в этой модели выступают как обоюдоострое оружие. Свободная пресса поставляет диктатору информацию о деятельности чиновников, но может ненароком побудить народ к коллективным действиям против диктатора (революции). Тайная полиция может эффективно контролировать бюрократов, но бюрократы могут подкупать ее и тем самым искажать поток информации идущей к диктатору.

Насколько, однако, реалистично это основополагающее допущение?

Мне оно кажется нереалистичным, причем по двум основаниям. Во-первых, список информационных возможностей диктатора недопустимо расширен - за счет включения в него свободной прессы. Во-вторых, этот список недопустимо заужен - за счет исключения из него других, гораздо более очевидных и распространенных способов.

Итак, во-первых, насчет свободной прессы.

Сегодня механизм действия многих диктатур уже достаточно изучен, прежде всего диктатур советского типа (вопрос о том, в какой степени режимы советского типа можно называть "диктатурами", здесь посторонний). Авторы, безусловно, прекрасно знакомы с работами школы Пола Грегори, Марка Харрисона, Йорама Горлицкого и других, воссоздающих механизм принятия экономических решений в сталинской системе. Об управлении в хрущевской и брежневской экономике имеются многочисленные мемуары. Как я понимаю, из всей этой литературы ни малейшим образом не вытекает, что верховное руководство СССР (будь это единоличный или коллективный "диктатор") использовало печать как систематический источник сведений о действиях бюрократов того уровня, который непосредственно им контролировался - как в периоды относительного расширения свободы печати, так и в периоды ее сужения. Руководители СССР внимательно следили за печатью, но не с целью получения информации о поведении подчиненных. Цели были другими - поддержание должного уровня идеологической индоктринации и политических настроений, трансляция указаний и т.д.

Во-вторых, насчет альтернативных источников информации о поведении бюрократов.

Помимо секретной полиции (аналогом которой могут быть разного рода специализированные контрольные службы), руководителей государства могут использовать целый ряд других методов сбора информации о действиях подчиненных им бюрократов. Как минимум следует упомянуть о следующих методах:

1) Использование промежуточных и конечных результатов.

Диктатор может попытаться сформулировать иерархию объективно наблюдаемых событий, достижение или недостижение которых позволит ему оценивать действие подчиненных. Простейший пример - результаты военных действий: главнокомандующий судит о действиях своих полководцев, помимо прочего, по результатам выполнения основных заданий, не вникая в детали и выполнение заданий промежуточных.

2) Использование агрегированных показателей.

Это могут быть условно-физические агрегированные показатели (штуки, тонны, километры), денежно-балансовые показатели (объем кредита, размер бюджета), а также рассчетные показатели типа темпов роста или инфляции. В данном случае можно оставить в стороне вопрос о самой природе этих показателей, достаточно того, что они известны, они рассчитываются некими стандартизированными способами, а также - благодаря агрегированности и связности - не очень поддаются эффективной фальсификации со стороны заинтересованных бюрократов.

Как показали уже упомянутые исследователи, советское руководство неизменно и постоянно использовало этот метод во всех его формах.

3) Использование конкуренции между бюрократами.

Этот метод предполагает, что бюрократы соревнуются друг с другом за благоволение диктатора и стараются донести до него информацию как о собственных достижениях, так и о неудачах своих конкурентов. Крайне показательно, что в тексте статьи авторы постоянно говорят о "бюрократе" в единственном числе, как об автономном субъекте управленческого процесса, зависящем только от диктатора, тайной полиции и свободной прессы - очевидно, взаимодействие разных бюрократов, в том числе информационное, из их модели выпадает.

Отдельно, конечно, следует упомянуть метод демократической обратной связи (то есть, проще говоря, результаты выборов, несущие огромную информационную нагрузку), но, как мне кажется, авторы изначально планировали оставить этот аспект в стороне, ориентируясь на моделирование недемократической системы управления.

Вероятно, к этим методам можно добавить много других, но достаточно того, что эти три метода всегда, с глубокой древности, использовались всеми руководителями вне зависимости от природы руководимой организации - будь это армия, церковь, фирма или государство. Если эти методы не то что сознательно оставлены в стороны - нет, просто забыты и не упомянуты в тексте обсуждаемой статьи! - то я вынужден признать, что не усматриваю связи предлагаемой модели с интересующей нас действительностью.

P.S.

Дополнительные соображения возникают по ходу обсуждения.

Так, в контексте http://bbb.livejournal.com/1583426.html?thread=8357186#t8357186 высветилось еще одно важное допущение, сделанное авторами, но не оговоренное и, вероятно, не осознанное ими.

Ранее было сказано, что они упускают из рассмотрения информационный эффект конкуренции бюрократов. Следует добавить, что из рассмотрения упускается и информационный эффект конкуренции спецслужб.

Как прекрасно известно, все диктаторы (да и вообще все правительства) никогда не полагаются на ОДНУ спецслужбу, потому что отдают себе отчет в немедленном появлении vested interests самой спецслужбы и т.д. Контрольных служб много, и их полномочия перекрываются. Более того, функции "спецслужб" (в терминах вашей модели) и бюрократов тоже не полностью разносятся. Самый простой пример - куда отнести партийные органы в СССР? Очевидно, они были и исполнителями политики центра, и надзорными учреждениями за всеми остальными бюрократами.

Это соображение требует полностью пересмотреть идею подкупа спецслужбы бюрократом.

Данное замечание - не мелкое, не проходное.

Оно связано с тем, что в модели авторов пресса ИМПЛИЦИТНО предполагается как конкурирующая, многоканальная и и тем самым неподкупная. То есть в модель заложена асимметрия - бюрократы могут подкупить унитарную спецслужбу, но не могут подкупить конкурентную прессу.

Эта асимметрия не оговорена, но именно на ней все и держится. Ведь в противном случае можно сказать, что бюрократам проще проплатить прессе, а вот сфальсифицировать суммарную отчетность конкурирующих спецслужб они не в состоянии. И вся конструкция встанет с ног на голову.

P.P.S.

Взгляд со стороны, Валеры Аджиева - http://ksonin.livejournal.com/35170.html?thread=843874#t843874