Старушки-оборотни
Однажды мне довелось наблюдать сходку старух-оборотней. Это было в самом сердце города, недалеко от красной площади, где гум, лобное место и мавзолей.

Я был неопытным, безответственным юношей и бросался на всё, что казалось запретным и тайным… В правом кармане у меня лежал томик блаватской, в левом – портрет рериха, в нагрудном кармане шуршал ксерокс из кастанеды… Старушки шли мимо музея ленина в своих синих телогрейках, глаза их горели из-под платков инфернальным огнём, в карманах злобно скалились перевёрнутые вверх ногами иконки… Убеждённый в собственной неуязвимости, я устремился за ними...

О сколь я был наивен и глуп!

Голуби, эти грустные провозвестники шедевров Бидструпа, бросались навстречу тьме, что вязкой стеной ползла на Москву, и во тьме погибали. А чорные - цвета вороньего крыла - вороны распускали хвосты в непристойных реверансах. Часы на Спасской башне пробили тринадцать раз и встали, полыхнула и погасла пятиконечная звезда. Вслед за ней разом погасли звёзды на других башнях, а на распродаже в гуме задавили троих сильных мужчин.

… Самая толстая из сестрий, наверное, их бригадир, выглядела как сам дьявол: хрупкая палочка для инвалидов была зажата у неё под мышкой, другая рука по широкой дуге отводилась назад. На конце руки трепыхался как пойманный карась плотный кулак цвета свежей докторской колбасы. Шаг был широк и пружинист. Такой даже не прогулочный шаг, но уже марш-бросок. Какой разительный контраст! Ведь едва ли не минуту назад она тряслась на коленях и готова была отдать богу свою варикозную душу.

Я прислушался: старушки переговаривались между собой на каком-то неизвестном мне наречии, из чего я заключил, что они оборотни вдвойне: уже не бедные русские бабушки, униженные чубайсом, а что-то совсем запредельное. Я вгляделся в их лица - и действительно! Самые что ни на есть ЛКН, что трудно заметить, когда старушка стоит на коленках, склонив голову долу. Я вспомнил лавкрафтовские сюжеты и всерьёз испугался за свою только что начавшуюся жизнь. Синие старушечьи тулупы обернулись в мою сторону и замерли с вытянутой как у кремлевского гвардейца ногой. Время остановилось.

Не буду рассказывать историю моего бегства и счастливого спасения – она слишком страшна и неправдоподобна. Это было чудо, за которое я заплатил относительно невысокой ценой: отпечаток острой тревоги навеки врезался в моё простое, привыкшее к телеэкрану лицо.

С тех пор я всякий раз ощущаю колкое беспокойство при взгляде на старушку. И я стал больше понимать буддистов и сообщения РАУилсона о туннелях реальности и множественности миров. Хотя что мне до этого, когда сейчас я слышу бормотание старушек-оборотней, и круг их всё тесней... Я пишу эти строки при едва теплящейся свече, которая скоро погаснет. И тогда они набросятся на меня. О горе мне…

Но пока я жив, я буду писать! Дорогой мой электорат. Слушай внимательно: на речном вокзале работает паркинсонист. На мой взгляд, он уже перегибает палку. Трясётся как везувий. Видел его однажды после работы - он заглядывал в окошко киоска. Чего он там искал, что хотел от продавца газет? Бедный продавец, он, должно быть, уже далеко не тот, каким был до визита оборотня...

Будьте осторожны, не дайте справедливому чувству жалости и сострадания поразить ваше сердце, ибо оборотень-старушка только этого и ждёт. Вы полезете в карман за своим портмоне из дорогой кожи осла, достанете тысячедолларовую купюру, уже не помня, как вас зовут, отдадите её старухе, а завтра вы не сможете ответить на простые вопросы, послезавтра перестанете замечать текущую изо рта слюну…

Я знаю единственный способ выжить и сохранить рассудок при встрече со старушкой-оборотнем. Он заключается в следующ

(На этом рукопись обрывается)