Последние дни панельной пятиэтажки
В журнале "Русская жизнь" вышел мой текст, называется "Последние дни панельной пятиэтажки".

Я там в нескольких местах, увы, сделал небольшие фактические ошибки, а исправить это дело уже не успели; посему выкладываю под кат отредактированную версию текста.

Спасибо ddanilov@lj за содействие в публикации.


Поздним мартовским вечером две тысячи третьего года я подходил к дому номер двадцать два, корпус один по улице Фестивальной. Ни одно окно в этом доме не горело; был небольшой морозец, градусов десять, и при взгляде на отсутствующие стёкла (а местами не было и рам), становилось ещё холоднее.

В торце дома у первого подъезда стоял экскаватор. В кабине при слабом свете экскаваторщик что-то делал, что-то доставал или, наоборот, укладывал в бардачок. Я подошёл, поздоровался. Экскаваторщик поздоровался в ответ. Я спросил, когда собираются ломать. Экскаваторщик сказал – завтра, часов в двенадцать.

Мне хотелось посмотреть на тяжёлое, холодное стенобитное ядро, которое я видел в каком-то старом советском фильме. Их уже не используют, сказал экскаваторщик, ломаем ковшом, ковш берёт три первых этажа, потом нужна специальная насадка, видите, вон она лежит, насадка надевается вместо ковша, ею сносятся четвёртый и пятый этажи, потом я заваливаю стены, да никаких усилий, как по маслу, хотя дома-то не старые, крепкие, им бы ещё много стоять, а вы куда переехали, а, ну, повезло, повезло.

Новый дом был в этом же районе, более того – в двух минутах ходьбы отсюда, на пол-остановки ближе к метро, что в представлении экскаваторщика и означало везение. Общая площадь квартиры в полтора раза увеличилась – тоже повезло. Муниципальная дама, позвонившая в разгар переписи населения с целью опросить нас по телефону и заполнить соответствующие анкеты, не поверила и уточнила: «Это... комната?» (когда моя жена назвала цифру – двадцать шесть квадратных метров). «Нет, вся квартира», – сказала жена. «А разве так бывает?» – вполне искренне удивилась дама. Да, конечно, так бывает, малогабаритные квартиры в панельных пятиэтажках, и, надо сказать, вполне ничего, очень даже сносно, и даже во многом прекрасно жить в такой квартире, и я вспоминаю её – нашу старую квартиру, как в этих небольших квадратных метрах замечательно жилось – довольно часто вспоминаю.

Помню, как однажды сломался старый дверной замок, сломался очень некстати; мы с женой вернулись под утро, хотелось просто залечь спать, а тут ну просто зверски не повезло. Дверь была прочная – выбить замок не получалось. Мы пошли к знакомой, в соседний дом, и стали от неё звонить по каким-то телефонам, чтобы нам вскрыли дверь, но это тоже никак не получалось, уже не помню почему – то ли из-за нереальных цен, то ли нужны были документы, паспорта там, прописка, а прописана в той квартире была бабушка моей жены, то ли по совокупности этих причин.

Рядом была стройка, я пошёл туда и всю дорогу думал, чтобы только лестница была нужной длины и чтобы она вообще хоть какой-нибудь была длины, главное, чтобы была, а там уж что-нибудь придумаем. На обратной дороге я думал, как здорово, что сейчас лето, и мы оставили окно на кухню открытым, и как прекрасно, что мы живём на втором этаже, и как мне повезло, что рядом стройка, где есть большая, грубо сколоченная деревянная лестница, и что сейчас мне помогают донести её до дома. Лестница оказалась достаточной длины, я проник в квартиру, открыл дверь. За аренду лестницы с меня попросили двадцать рублей и сразу погнали кого-то за пивом, в павильон через дорогу.

Помню соседа снизу, бывшего повара, а ныне алкоголика Диму, и как однажды он тоже испытывал наш дверной замок, ритмично ударяя ногой в дверь. Я тогда зачем-то открыл, он сразу отбросил меня в угол между кухней и прихожей, вошёл и прочно установился на старом паркете и начал нечленораздельно вещать, а потом сказал – «музыка». Над нами весь вечер сверлили, и звуки сверления, видимо, были той самой музыкой, которая доставала Диму. Потом я пытался вытолкать его обратно, он снова бросил меня, уже на лестнице, и опять в угол между дверями квартир, и вошёл в нашу квартиру и прикрыл за собой дверь, не до конца – в проём между дверью и дверной коробкой попал коврик, он помешал двери закрыться. Я крикнул жене, чтобы она звонила в милицию, больше для сведения Димы. Жена была на кухне, телефон в комнате, и Дима опять прочно стоял на старом растрескавшемся паркете и не давал мне открыть дверь. Потом мне всё же удалось открыть дверь и выманить его на лестницу. Там была короткая потасовка, итогом которой явился сломанный мизинец на моей левой руке и сломанный нос у Димы. Он потом вызывал скорую, но, видимо, больше к сведению милиционеров, которые всё-таки приехали, где-то через полчаса после нашей схватки – к сведению, что пострадавшая сторона здесь он.

Я до сих пор помню наш ухоженный подъезд, с покрашенными по бокам ступенями; советский аскетический стиль. Опрятный такой подъезд. Разве что цветов на подоконниках не было.

Я помню синичек, которые каждую зиму прилетали на окрестные ёлки и кусты. Однажды жена вырезала из прямоугольного молочного пакета кормушку, после чего стала проводить изрядную часть дня у окна, наблюдая за кормёжкой. В новом доме мы заняли квартиру на последнем, четырнадцатом этаже, и синиц мы видели всего один раз – стая долетела до наших и соседских подоконников, синиц было довольно много, и моя жена обрадовалась, и мы вырезали из прямоугольного молочного пакета кормушку, и я прибил её двумя обойными гвоздями к окну. Но синицы так больше и не появились. Не помог даже кусок сала, привешенный за веревочку. Он провисел всю зиму, чиркая по стеклу посеревшими от пыли боками. Потом, уже весной, пришлось повозиться, чтобы оттереть со стекла жирные следы.

Слухи о том, что наш дом будут сносить, циркулировали давно. Пятиэтажки сносили по всей Москве уже несколько лет, и жильцы нашего дома были более или менее готовы к тому, что рано или поздно бульдозеры доедут и сюда, на крайний север, на Речой вокзал, на улицу Фестивальная. Тема эта периодически всплывала в разговорах и в местной ховринской газете, которую бесплатно совали в ящик. И однажды это случилось – стал наездами являться военный грузовик, с майором и солдатами, и солдаты грузили упакованные в коробки вещи жильцов; потом все погружались в грузовик, и уезжали в неизвестном направлении, навстречу новой, просторной и светлой жизни в новых прекрасных квартирах.

Сержант, руководивший молодыми бойцами, показал класс – своими силами снёс дверную коробку, которая препятствовала выносу шкафа. Это была довольно трудоёмкая работа для двоих, но он справился один. Всю оставшуюся черновую работу – вынос мебели и коробок – он препоручил своим подчинённым. Мне понравилась его фраза: «Слышь, Филимонов, ты шевели батонами, если я из-за тебя мультики пропущу, тебе пиздец!» Сержанта не смущало наше присутствие, он был настоящий пацан, который даже в армии не изменил своим дворовым привычкам – ровно в означенный час смотреть мультики. Эти мультики, они способны примирить со многим; если человек смотрит мультфильмы, боится их пропустить – это, конечно, не может считаться показателем отменного нравственного здоровья, но что такой человек не пропащий – факт.

После перевозки вещей мы какое-то время жили в старом доме. На весь подъезд (да и на весь дом) остались две семьи – мы с женой, жившие на втором этаже, и мать с дочерью и сыном дочери – они жили в трёшке над нами. У них была сложная ситуация: они давно стояли в очереди на разъезд в одно- и двухкомнатную квартиры, а им, в связи со сносом дома, хотели впарить такую же, только побольше, трёхкомнатную. При переезде в предлагавшуюся трёшку их очередь автоматически сгорала, и они уже никогда бы не получили нового шанса иметь две квартиры. Всё для них закончилось благополучно – свои две квартиры они в итоге получили.

А мы жили в старом выселенном доме потому, что у меня была аллергия на строительную пыль. В новом доме уже вовсю сверлили бетон, под входной дверью была щель в два пальца, и пол был равномерно покрыт этой пылью. Влажная уборка освобождала от пыли ненадолго, пыль тут же всасывалась в щель под дверью и через час опять ровным слоем покрывала пол. Но это была как бы внешняя причина; на самом деле, мы жили в старом доме, потому что жить там было намного интересней.

Старшая мама повесила на распределительный щиток на первом этаже записку, написанную ручкой на тетрадном листе в клетку: «Живут люди». По утрам я просыпался от переругиваний мародёров, которых гоняли местные чоповцы, приставленные охранять дом. Почти все квартиры были вскрыты и разграблены. Я шёл на работу, спускался на первый этаж, проходил мимо распахнутой настежь двери в бывшую Димину однушку; с порога открывался вид на залежи каких-то одеял, матрасов, мусора, бутылок и изделий текстильной промышленности на крайней стадии износа. Я вынимал палку, которой на ночь, как на засов, запирал подъездную дверь. Запирать дверь палкой – это была идея старшей мамы, она панически боялась мародёров, и каждый вечер, часов в девять, она спускалась к нам, чтобы напомнить о необходимости запереть дверь.

Палка дублировала кодовый замок; но она была малопригодна, как был малопригоден и кодовый замок на двери подъезда. Однажды утром дверь с грохотом распахнулась, и в подъезд вошёл молодой человек приличного вида; деревяшка при этом жалобно стукнулась о бетонный пол. Это был какой-то друг младшей мамы. На его месте мог бы оказаться мародёр. Чоповцы с мародёрами не церемонились, метелили их прямо в подъезде, если удавалось поймать, и потом сдавали ментам.

Однажды я видел, как чоповцы поймали какого-то мужичка, который пытался от них скрыться. Мужичок кричал, что он живёт в этом подъезде и вернулся за каким-то своим скарбом. Чоповцы крутили ему руки, и всё грозило кончиться небольшим мордобоем и пребыванием в ментовке, но тут к подъезду подошла какая-то тётка, и она опознала в задержанном своего соседа. Чоповцы долго не хотели его отпускать, проверяли паспорт, пытались найти нить и распутать это дело, а какого хрена ты, идиот, от нас ломанулся, да я чего, я вас увидел и побежал, нет, мы ментам-то отзвонимся, пусть приезжают и выясняют, да я и подумать не успел, вон тот как заорал сверху, ну сами подумайте, ну представьте себя на моём месте, любой бы побежал, да ты помолчи, дядя, дай подумать. Отпустили всё-таки.

Я обследовал несколько пустых квартир в нашем подъезде. Во всех квартирах валялся на полу мусор, кое-где на стенах были разные обои и даже газеты (видимо, там стоял шкаф и можно было сэкономить на обоях), какие-то останки мебели, выдвижные шкафчики с пустыми квадратными пакетами из-под ряженки, металлические детали, резиновые прокладки для изоляции водопроводных кранов и ещё куча всякой мелочи. Ещё во многих квартирах на подоконниках, на оставленных колченогих стульях и прямо на полу стояли кадки с цветами. Почему-то владельцы квартир решили оставить цветы, и они медленно погибали на морозе (стёкол не было ни в одной квартире, а отопление уже давно отключили). Может, это примета такая, что нельзя брать в новую квартиру цветы. Кактусы, герань, ещё какие-то виды без воды и тепла стояли на полу и подоконниках, умирали.

Отопление отключили, и мы перестали снимать верхнюю одежду, так и спали – в зимних куртках, шапках и капюшонах и поверх всего укрывались одеялами. Из всей мебели у нас осталась высоченная кровать, на которую нужно было забираться по специальной приступке. Кровать была сделана мастером специально под размеры комнаты, поэтому мы решили оставить её там. Пара складных пластмассовых стульев из ИКЕИ. Старый диван с пружинами, спать на котором было противоестественно для организма. Початая бутылка горилки с мёдом Немиров и початая бутылка настойки Охотничья – они стояли на подоконнике в комнате. Снятая с петель комнатная дверь была приспособлена под стол. В квартире имелся телевизор. Была немногочисленная посуда, горячая и холодная вода исправно текла из кранов, электричество шустрило в проводах. Никаких посторонних шумов, никто не сверлит, не курит на лестнице, не выносит мусор, не идёт выгуливать собаку, не топает ногами, не кричит. Никого нет. Красота.

По имевшемуся в квартире телевизору как-то показали знаменательный бой – бывший средневес Рой Джонс-младший победил по очкам Джона Руиза, и таким образом стал чемпионом мира в супертяжёлом весе. До этого такое бывало в профессиональном боксе только один раз. Рой Джонс праздновал лучший момент в своей жизни, и вряд ли он мог тогда предположить, что пройдёт немного времени, и он снова вернётся в полутяжёлый вес и сокрушительно проиграет нокаутом; проиграет Антонио Тарверу, который три года спустя сыграет роль чемпиона мира по боксу в шестом фильме про Рокки. И вряд ли Тарвер, побивший лучшего в мире боксера и снявшийся в легендарной боксерской эпопее, мог тогда предположить, что пройдёт немного времени, и он с разгромным счётом продует абсолютному чемпиону в среднем весе Бернарду Хопкинсу, который когда-то давно, на заре своей карьеры, проиграл близким решением судей восходящей звезде – Рою Джонсу-младшему. Не ищите подтекста, просто мне нравятся такие цепочки.

Телевизор был главным действующим лицом в последнем акте нашей выселенческой драмы. Мы уже жили на новом месте. А телевизор по-прежнему находился в старом доме. Я всё никак не мог собраться, чтобы его перенести. Это был старый телевизор Sony с диагональю 25 дюймов. В конце концов приехал мой отец, и мы пошли в старый дом за телевизором.

У подъезда девочка лет пяти радовалась выпавшему снегу. Она бегала в пальто, которое было размера на два больше, чем нужно, и с раскрытым ярко-красным зонтом. Тут же стояли санки с каким-то тряпьём, рядом с санками стояла тётка в телогрейке и пуховом платке. Радостная девочка и тётка с застывшим туповатым лицом – не знаю, что могло их связывать, но почему-то при виде их я сразу понял, что мы опоздали.

Входная дверь в нашу квартиру была взломана, за ней угадывались какие-то движения, тяжёлые движения людей, пришедших поживиться последними оставленными вещами. Мы с отцом вошли в квартиру. Там было человек шесть, у одного в руках был лом, и двое как раз обходили телевизор с двух сторон, чтобы было сподручней его поднять и вынести. Я что-то сказал, и они все обернулись. Я повторил, что это наш телевизор, мы пришли забрать его, поэтому не стоит его выносить. Я старался говорить уверенно. Я смотрел в лица мародёров. Это были лица сильно сплющенных жизнью людей, у одного я разглядел три губы вместо двух – это было неожиданно, но потом я понял – верхнюю губу, видимо, порезали, и две её половинки срослись неправильно. Мародёры были похожи на бомжей, но выглядели они не как бомжи, и запах был совсем другой; это был запах людей, привыкших искать смысл жизни на городских свалках. Они не говорили. Они сопели, пыхтели, дышали, издавали какие-то звуки и молчали и смотрели на нас мутными и ничего не выражавшими глазами. Сцена грозила затянуться, но тут электрик, местный дядька из ЖЭКа, который в это же самое время отвинчивал краны в ванной, крикнул, чтобы они убирались к чёртовой бабушке. Мародёры ушли, тяжело и бесшумно ступая, как мертвецы в фильмах Ромеро. Электрик спросил: а ничего, если я возьму эти краны? Да ничего, берите.

Потом я созвонился с электриком, и мы договорились встретиться. Он принёс рычажки для включения конфорок (прежние кто-то умыкнул) в обмен на три сторублёвые купюры. «Это не от вашей плиты рычажки, нет, конечно, просто у меня есть один дополнительный комплект, тут в другом подъезде плита осталась, я с неё снял». Может, и не от нашей, мы зарубок не ставили. Плиту мы потом отвезли моей тёще на Киевскую.

При отключённом электричестве мы пожили пару вечеров; зажигали свечи. Потом к нам в дом пришла тётка из ЖЭКа, она почему-то нам симпатизировала. Сказала, что есть электрик, который наладит. Попросила, чтобы сегодня вечером, когда электрик наладит, свет пока не включали, поскольку наметилась какая-то комиссия с проверкой. Хорошая тётка. Электрик пришёл, покопался в проводке, проверил фазы, что-то отсоединил, к чему-то опять присоединил, и в двух наших квартирах опять появился свет. Электрик был пожилой дядька с седыми волосами и интеллигентными манерами. Было неудобно предлагать ему деньги. Предложили, он взял, немного стесняясь, ведь ничего особенного он не сделал, это даже не халтура, это рутинная работа, набор квалифицированных действий в строгом соответствии с разнарядкой, или просто устным указанием его начальницы – устранить неполадки в первом подъезде дома номер двадцать два, корпус один по улице Фестивальной.

В одной из квартир я нашёл на полу книжки. Среди нескольких ничем не примечательных томов лежали «Сказания про титанов» Якова Голосовкера. Голосовкер перед ссылкой на каторгу оставил на хранение одному художнику свои рукописи, а тот эти рукописи – труд всей жизни Голосовкера – сжёг. Что было тому причиной – неизвестно; художника к моменту возвращения автора из ссылки уже не было среди живых. Об этой личной трагедии Голосовкер сообщает читателю в автобиографическом очерке «Миф моей жизни», опубликованом в книге «Засекреченный секрет», и я читал когда-то эту замечательную книгу, а теперь случайно нашёл в покинутом замерзшем доме другую книгу этого автора. Вряд ли эта брошенная кем-то книжка могла как-то рифмоваться с обстоятельствами жизни Якова Голосовкера или же моими личными обстоятельствами, но тогда в этой неожиданной находке как будто содержался намёк – да, всё именно так и рифмуется, и рано или поздно происходит согласно своим внутренним непостижимым законам.

Я пришёл позже назначенного экскаваторщиком времени, и уже на подходе был слышен характерный звук сносимых бетонных конструкций. Экскаватор удивительно ловко расправлялся с домом, он упруго приникал к земле, ковш вгрызался в бетон и отламывал от плит большие геометрически сложные фигуры. На моих глазах было покончено с коробкой соседнего подъезда, мусоропровод разлетелся на составные части, точно он был собран из пластика, лестничные пролёты тяжело падали вниз. Все происходило как-то слишком быстро.

Я сделал несколько снимков и пошёл обратно, не стал смотреть, как будут сносить наш подъезд вместе с квартирой номер шестьдесят с индивидуально спроектированной кроватью, со старым диваном, с приспособленной под стол дверью, разрисованной татуировщиком Мишей Склифом, с рекламным плакатом фильма «Любовное настроение», приклеенным скотчем к стенке прихожей, с паркетом в ёлочку, который издавал особенный старый запах после помывки его тёплой водой, с кормушкой для птиц, которые летают на высоте второго этажа, а на высоте четырнадцатого – нет, увы, не летают.