|
|
Пишет cleofide (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} cleofide)@ 2010-01-22 15:28:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Плетень из прутьев
Некоторые вещи до меня доходят с опозданием. Обычно я не сразу бросаюсь читать то, что читают "все". Иногда и отказываюсь от идеи приобщиться к чему-то такому, если вижу по отзывам, что это явно не моё.
Вот и книгу композитора Владимира Ивановича Мартынова "Пёстрые прутья Иакова" (2-е издание: Классика-XXI, 2010) я прочитала только недавно.
Текст (а точнее, тексты, ибо это - собрание эссе) распадаются на три части: литературоведческую (три первых эссе), культурологическую (собственно "Книга пёстрых прутьев Иакова", помещённая в центре) и автобиографическую (последние три эссе).
Общее впечатление: писал очень умный, тонкий, но бесконечно усталый и внутренне опустошённый человек. В таком состоянии творчества получиться не может, а может получиться только рефлексия - даже не о творчестве, а о невозможности творчества, чему, собственно, и посвящены все тексты Мартынова последних лет и даже десятилетий.
С этим подходом трудно спорить. Действительно, мы все устали. Культура, общество, каждый в отдельности. Ощущение исчерпанности смыслов и заката не только Европы, а всего на свете сквозит в воздухе - тут уже не игривый и ироничный постмодернизм, а некий погост-модернизм, когда все креативные силы уходят на пристойное оформление надгробий и сочинение глубокомысленных эпитафий. В конце концов возникает ощущение, что и на кладбище можно жить, и вообще больше ничего и не надо - главное сказано и сделано, все "наши" - "там", и осталось только ждать, когда дозреют до присоединения к большинству все остальные.
Но это - лишь одна сторона правды. Либо это - правда отчаявшегося человека.
В наше время отчаяться так просто и даже отрадно: живите как хотите, делайте как хотите, но без меня - я уже отмучился, отговорил, отчаялся...
Я нисколько не осуждаю такой взгляд, а напротив, вполне его понимаю. Однако мне кажется, что есть и другая правда, другая реальность, в том числе художественная и метафизическая.
Похоже, В.И.Мартынов слишком уж прямолинейно проводит связь между жизнью и искусством (и культурой вообще): "Люди, родившиеся в 1960-1970-е годы и видящие всюду одни только "Черёмушки", неотвратимо оказываются за пределами пространства русской литературы", и т.д. (с. 61, - кстати, надеюсь, меня не потащат в суд за цитирование этой фразы? Ибо на форзаце красуется строгое запрещение вопроизводить любой фрагмент текста любым способом без разрешения правообладателей - и цитировать, выходит, нельзя?)..
Вот - неправда, или не вся правда. Я сама росла не в барской усадьбе, а в обычной "хрущобе", но это никак не сказалось на моей любви к русской (и не русской) литературе. И таких людей очень много. Почему? Потому что визуальный кругозор современного человека не ограничивается только "черемушками". Люди бывают в других частях города и страны, выезжают на природу, в другие края - да хоть бы в пределах России. Трудно себе представить горожанина, если он только не инвалид преклонных лет, который вообще ничего не видит, кроме своей бетонной конуры и окон такого же соседнего дома. Впрочем, и он, благодаря хотя бы телевизору, имеет возможность увидеть что угодно, было бы желание. А уж компьютер открывает и совсем фантастические возможности. Любые пейзажи, галереи, предметы...
Во-вторых же, обжитые "черемушки" (районы, застроенные хрущобами), с годам приобретают довольно уютный и очеловеченный вид (крайнее неудобство самого жилья сейчас вынесем за скобки). У них дворы, больше похожие на парки, сады и даже леса - с берёзками, рябинками, ёлками. Бабушки на скамейках. Малыши в песочницах. Этот специфический мирок склонен к патриархальности, хотя был порождён нивелирующей индустриализацией. Мне кажется, что в мире "черёмушек" Пушкин, Тургенев, Гоголь и прочие классики воспринимаются куда органичнее, чем в мире новорусских особняков, имитирующих дворянские усадьбы, или в мире ужасающих монолитных многоэтажек с якобы "элитными" квартирами.
Юный обитатель "хрущобы" читает, допустим, в школьной хрестоматии - "Белая берёза под моим окном принакрылась снегом словн осеребром" - и видит эту самую берёзу наяву. Или, встречаясь со строками "...проснувшись рано, в окно увидела Татьяна поутру побелевший двор" - почему же у обитателя "черемушек" это не вызовет отклика? Ещё как вызовет! А "...я сбежала, перил не касаясь" - это возможно в пятиэтажке без лифта, и недаром девочки до сих пор помнят и цитируют эти ахматовские строки.
Разлом проходит не по типу цивилизации, а по системе ценностей. Человеку, для которого самое ценное - это "бабло" (количество не имеет значения, счёт может идти и на тысячи, и на миллиарды), русская классическая литература (да и музыка) заведомо чужда и непонятна. Она - про другое.
Есть ещё одно важное соображение.
Культура как система тонких связей устроена куда более сложно, чем это может показаться при анализе какой-то её одной части, исторической, национальной или жанровой. Да, течения, направления, жанры, формы рождаются и умирают, и в этом нет ничего трагического. Но умершее диковинным образом живёт и продолжает оплодотворять живую материю - на это способна только культура, ибо имеет дело не с плотью, а с духом.
Представим себе Зоила, написавшего трактат "Конец афинской трагедии" на основе анализа трагедий Еврипида (современники, включая Аристофана, сама считали, что это - измельчание и упадок некогда великого жанра). И что?.. На дворе уже третье тысячелетие. Еврипида по-прежнему читают (не только в учебных аудиториях), ставят, исследуют, на его сюжеты пишут (или ещё недавно писали) оперы и кантаты. Да, это не массовое искусство. Но оно никуда не исчезло, вопреки векам забвения.
Культура способна жить, как медведь в спячке, за счёт внутренних резервов. И, пребывая в этом состоянии, даже рождать "медвежат", которые выползут из берлоги, когда пригреет солнышко.
Тексты культуры не обязательно должны быть авангардными. Напротив, было бы ужасно, если бы кругом воцарился один авангард, и все русские стихотворцы поголовно взяли бы на вооружение поэтику Хармса или Хлебникова. Как раз на почве авангарда эпигонство приобретает особенно болезненный и карикатурный вид, а на почве традиции оно имеет возможность "сохранить лицо" или даже стать не прямым эпигонством, а некоей вариацией на тему (есть же люди, которые сейчас пишут сонеты и триолеты, и делают это виртуозно).
Срединная часть книги, про те самые "пёстрые прутья", понравилась мне куда больше крайних. Она - про тайны визуального восприятия, в основном на примере изменённой в советское и в новое время Москвы. Но я сейчас про неё писать не буду, хотя там тоже есть, о чём поговорить.
А в целом В.И.Мартынов написал на редкость... марксистскую книгу.
Ибо она во всех своих частях и фрагментах пытается доказать тезис о том, что "бытие определяет сознание".
Некоторые вещи до меня доходят с опозданием. Обычно я не сразу бросаюсь читать то, что читают "все". Иногда и отказываюсь от идеи приобщиться к чему-то такому, если вижу по отзывам, что это явно не моё.
Вот и книгу композитора Владимира Ивановича Мартынова "Пёстрые прутья Иакова" (2-е издание: Классика-XXI, 2010) я прочитала только недавно.
Текст (а точнее, тексты, ибо это - собрание эссе) распадаются на три части: литературоведческую (три первых эссе), культурологическую (собственно "Книга пёстрых прутьев Иакова", помещённая в центре) и автобиографическую (последние три эссе).
Общее впечатление: писал очень умный, тонкий, но бесконечно усталый и внутренне опустошённый человек. В таком состоянии творчества получиться не может, а может получиться только рефлексия - даже не о творчестве, а о невозможности творчества, чему, собственно, и посвящены все тексты Мартынова последних лет и даже десятилетий.
С этим подходом трудно спорить. Действительно, мы все устали. Культура, общество, каждый в отдельности. Ощущение исчерпанности смыслов и заката не только Европы, а всего на свете сквозит в воздухе - тут уже не игривый и ироничный постмодернизм, а некий погост-модернизм, когда все креативные силы уходят на пристойное оформление надгробий и сочинение глубокомысленных эпитафий. В конце концов возникает ощущение, что и на кладбище можно жить, и вообще больше ничего и не надо - главное сказано и сделано, все "наши" - "там", и осталось только ждать, когда дозреют до присоединения к большинству все остальные.
Но это - лишь одна сторона правды. Либо это - правда отчаявшегося человека.
В наше время отчаяться так просто и даже отрадно: живите как хотите, делайте как хотите, но без меня - я уже отмучился, отговорил, отчаялся...
Я нисколько не осуждаю такой взгляд, а напротив, вполне его понимаю. Однако мне кажется, что есть и другая правда, другая реальность, в том числе художественная и метафизическая.
Похоже, В.И.Мартынов слишком уж прямолинейно проводит связь между жизнью и искусством (и культурой вообще): "Люди, родившиеся в 1960-1970-е годы и видящие всюду одни только "Черёмушки", неотвратимо оказываются за пределами пространства русской литературы", и т.д. (с. 61, - кстати, надеюсь, меня не потащат в суд за цитирование этой фразы? Ибо на форзаце красуется строгое запрещение вопроизводить любой фрагмент текста любым способом без разрешения правообладателей - и цитировать, выходит, нельзя?)..
Вот - неправда, или не вся правда. Я сама росла не в барской усадьбе, а в обычной "хрущобе", но это никак не сказалось на моей любви к русской (и не русской) литературе. И таких людей очень много. Почему? Потому что визуальный кругозор современного человека не ограничивается только "черемушками". Люди бывают в других частях города и страны, выезжают на природу, в другие края - да хоть бы в пределах России. Трудно себе представить горожанина, если он только не инвалид преклонных лет, который вообще ничего не видит, кроме своей бетонной конуры и окон такого же соседнего дома. Впрочем, и он, благодаря хотя бы телевизору, имеет возможность увидеть что угодно, было бы желание. А уж компьютер открывает и совсем фантастические возможности. Любые пейзажи, галереи, предметы...
Во-вторых же, обжитые "черемушки" (районы, застроенные хрущобами), с годам приобретают довольно уютный и очеловеченный вид (крайнее неудобство самого жилья сейчас вынесем за скобки). У них дворы, больше похожие на парки, сады и даже леса - с берёзками, рябинками, ёлками. Бабушки на скамейках. Малыши в песочницах. Этот специфический мирок склонен к патриархальности, хотя был порождён нивелирующей индустриализацией. Мне кажется, что в мире "черёмушек" Пушкин, Тургенев, Гоголь и прочие классики воспринимаются куда органичнее, чем в мире новорусских особняков, имитирующих дворянские усадьбы, или в мире ужасающих монолитных многоэтажек с якобы "элитными" квартирами.
Юный обитатель "хрущобы" читает, допустим, в школьной хрестоматии - "Белая берёза под моим окном принакрылась снегом словн осеребром" - и видит эту самую берёзу наяву. Или, встречаясь со строками "...проснувшись рано, в окно увидела Татьяна поутру побелевший двор" - почему же у обитателя "черемушек" это не вызовет отклика? Ещё как вызовет! А "...я сбежала, перил не касаясь" - это возможно в пятиэтажке без лифта, и недаром девочки до сих пор помнят и цитируют эти ахматовские строки.
Разлом проходит не по типу цивилизации, а по системе ценностей. Человеку, для которого самое ценное - это "бабло" (количество не имеет значения, счёт может идти и на тысячи, и на миллиарды), русская классическая литература (да и музыка) заведомо чужда и непонятна. Она - про другое.
Есть ещё одно важное соображение.
Культура как система тонких связей устроена куда более сложно, чем это может показаться при анализе какой-то её одной части, исторической, национальной или жанровой. Да, течения, направления, жанры, формы рождаются и умирают, и в этом нет ничего трагического. Но умершее диковинным образом живёт и продолжает оплодотворять живую материю - на это способна только культура, ибо имеет дело не с плотью, а с духом.
Представим себе Зоила, написавшего трактат "Конец афинской трагедии" на основе анализа трагедий Еврипида (современники, включая Аристофана, сама считали, что это - измельчание и упадок некогда великого жанра). И что?.. На дворе уже третье тысячелетие. Еврипида по-прежнему читают (не только в учебных аудиториях), ставят, исследуют, на его сюжеты пишут (или ещё недавно писали) оперы и кантаты. Да, это не массовое искусство. Но оно никуда не исчезло, вопреки векам забвения.
Культура способна жить, как медведь в спячке, за счёт внутренних резервов. И, пребывая в этом состоянии, даже рождать "медвежат", которые выползут из берлоги, когда пригреет солнышко.
Тексты культуры не обязательно должны быть авангардными. Напротив, было бы ужасно, если бы кругом воцарился один авангард, и все русские стихотворцы поголовно взяли бы на вооружение поэтику Хармса или Хлебникова. Как раз на почве авангарда эпигонство приобретает особенно болезненный и карикатурный вид, а на почве традиции оно имеет возможность "сохранить лицо" или даже стать не прямым эпигонством, а некоей вариацией на тему (есть же люди, которые сейчас пишут сонеты и триолеты, и делают это виртуозно).
Срединная часть книги, про те самые "пёстрые прутья", понравилась мне куда больше крайних. Она - про тайны визуального восприятия, в основном на примере изменённой в советское и в новое время Москвы. Но я сейчас про неё писать не буду, хотя там тоже есть, о чём поговорить.
А в целом В.И.Мартынов написал на редкость... марксистскую книгу.
Ибо она во всех своих частях и фрагментах пытается доказать тезис о том, что "бытие определяет сознание".
