Соперничество Аполлона (культуры) и Диониса (натуры) в каждом человеке сохранится в качестве постоянного процесса вплоть до постбиологического этапа существования человечества. Процесс этот, впрочем, не стоит выхолащивать упрощением – речь едва ли о том земном соперничестве, где Спартак или Динамо – «останется только один».

В моих холистических представлениях, борьба измышленных человеком противоположностей – это скорее естественное взаимодействие элементов в рамках целого. Один и тот же рот говорит от себя и от них попеременно. Бахус во мне требует всеобщей оргии мяса, Аполлон – загрузки в машину. Они во мне ищут слияния с океаном Геи, я в себе – преодоления «аксиомы», выраженной в христианском образе распятия, когда, – наследуя Лоуренса и выражаясь словами Уильяма Гибсона, – «происходит в буквальном смысле пригвождение тела к кресту духа и ума».


Осмелюсь предположить, на постбиологическом этапе Бахус будет компенсирован. Единение с Ними будет происходить в рамках управляемого симбиоза разумов; оставшаяся «естественная натура» – машинное бытие в контексте осмысленного метаорганизма Вселенной. На личном же уровне постчеловечество будет, вероятно, лишено желаний плоти, поскольку природа машин, а затем и бестелесных сознаний, которыми нам предстоит стать, – это природа, исходящая, вроде как, из всецело аполлонического.

Гениталиям, не исключено, предстоит совершить путешествие в сознание, а нам – переизобрести секс, хотя, – размышляя из эпицентра тела, которое приносит мне столько чувственных наслаждений, – секс вне плоти кажется сегодня идеей-химерой.

Политика тела остается для меня территорией, где я сомневаюсь пуще обычного. Я – это и тело, или тело – это только сосуд, где Я? Смерть скрывает ответ. Может ли киборг испытать оргазм, и если бытие измышляемо, – т.е. всецело продукт сознания, – возможен ли бестелесный секс и чувственность, отзывающаяся в трепете мыслей? Всё это интриги и вызовы. Нам не найти ответов, не пережив расставание с плотью.

Эволюции неизвестно неестественное – если наш вид окажется в ситуации, когда пути назад нет и тело не вернуть, означать это может только одно – назад нам не нужно, не нужно и тело. Окажись оно неизбежностью, мы бы не сможем его покинуть и дилемма самоустраниться, а пока – призываю рваться наружу, прочь, в территории призраков, идей и джинов.

Что до Вакха, Либера, Диониса, Бахуса… думая о них и нём, я вижу Аполлона, навеки беременного всей этой компанией одного порядка. Нет аполлонического, которое не было бы орошено хтоническим семенем: Аполлон рождает звездолет, но что заставляет этот начиненный электроникой фаллос спешить к раскаленной утробе следующей звезды? Капитан Дионис, разумеется. Всё едино и мы – одновременны.