Постоянные посетители моего ЖЖ знают и помнят моего старинного друга, известного как Смотритель Крыш Французского Посольства.
Недавно Смотритель Крыш отметил серебряную свадьбу, иными словами, 25-летие вступления в законный брак. По этому случаю он сочинил нечто вроде поэмы (или, будем скромнее, поэмки, поэмочки), которая была оглашена при большом стечении гостей за праздничным столом.
Опус меня (человека бесконечно далекого от поэзии) порадовал. Стишата, безусловно, удались. Местами очень легко и не без блеска:
 
"Ну хорошо, – не унимался Юрка, –
Смотри, какая чудная фигурка", – и т. п.
 
Очень радует пушкинское смещение ударения в первой строфе: брежневского застоя.
И потом еще в третьей: начали созерцать...

Не все, конечно, так уж здорово, и, положа руку на сердце,  над текстом можно было еще поработать и поработать… Но, думаю, взыскательные френды и особенно френдессы имеющие место быть недостатки заметят сами.
Читайте, пишите о своих впечатлениях. Учите наизусть. Мы со Смотрителем Крыш с нетерпением ждем ваших откликов.
 
 
                              СЕРЕБРЯНАЯ СВАДЬБА
 
                        Был месяц март, число шестое,
                        И год опять же семьдесят шестой:
                        В расцвет брежневского застоя
                        В стране царили скука и покой.
 
                        В тот день в имэловском подполье
                        Казали ихнее кино.
                        В буфете прицековское раздолье:
                        Рекой лилося виски и вино.
 
                        И в том буфете для других закрытом,
                        Мы с другом, уж слегка осоловев,
                        В сообществе от привилегий сытом
                        Начали созерцать окрестных дев.
 
                        «Смотри, – мне говорил приятель, –
                        Вот там, в углу, мордашка ничего,
                        А если применить парфюмный шпатель,
                        Так можно запустить ее в кино».
 
                        «Да нет, – я возражал ему упрямо, –
                        Она толста, к тому ж не пьет вина,
                        Потом за ней припрется скоро мама,
                        И нам тогда придет с тобой хана».
 
                        «Ну, хорошо, – не унимался Юрка, –
                        Смотри, какая чудная фигурка,
                        В глазах играет неподдельный бес –
                        Давай проявим к рыжей интерес».
 
                        Я посмотрел, куда мой друг смотрел, –
                        И сразу онемел и обомлел.
 
 
                        Глазам явилась сущая пантера,
                        Бюст от Софи, нога стройна без меры,
                        Зубов жемчужных бесконечный ряд
                        И обещающий блаженство взгляд…
 
                        «Да, хороша, но слишком уж юна, –
                        Разволновался я, – налей-ка, брат, вина».
 
                        «Так что мы, клеим иль не клеим, –
                        Игрицкий строго вопросил, –
                        Запомни, друг мой: к таким феям
                        В день липнет по десятку рыл».
 
                        «Ну, подожди, ну, не гони картину,
                        Сейчас доем спокойно буженину,
                        Допью вино, потом уж пошустрим –
                        И в миг сию красотку закадрим…»
 
                        Сказал и сделал: вскорости на стуле
                        За нашим столиком уже сидела Юля,
                        Рукой сжимая трепетно стакан,
                        Так начался служебный наш роман.
 
                        Мне тридцать лет, ей только-только двадцать.
                        Я к.и.н, уже по должности старшой,
                        Она ж умела только улыбаться
                        И обладала чистою душой.
 
                        Я был женат, хотя уже непрочно,
                        А потому гулял и жил порочно.
                        Да и вообще, я, искренен пока,
                        Скажу: «Не дай Вам дамы Бог такого мужика!»
 
                                Картежник, бабник, да играл на скачках,
                        Порой с рублем последним из заначки.
                        «Любитель женщин, псов и пива», –
                        Сказал о нем поэт, красиво.
 
 
                        Но я увлекся, что-то было в ней
                        От прошлого и радостного века:
                        Наивность, искренность, что редко у людей,
                        Но то, что явно красит человека.
 
                        Так начался весенний марафон:
                        Семья, любовь, работа, сослуживцы,
                        Вокруг стеною ханжеские  лица
                        И осуждающий общественности стон.
 
                        И марафон длиною в десять лет.
                        Она ждала, ждала меня, поганца,
                        А я все продолжал брыкаться –
                        Ну, не хотел жениться наш поэт.
 
                        А ей уже за тридцать, все подруги
                        Уж замуж вышли хорошо иль плохо.
                        Зловещий шепот вился по округе:
                        «Ведь старой девою останешься, дуреха!»
 
                        И мать моя однажды мне сказала:
                        «Я не давлю, тебе, конечно, жить,
                        Ты судеб разорил уже немало,
                        Никто тебя не будет так любить».
 
                        Тут я сломался. Понял, наконец,
                        Что жизнь не только праздная гульба,
                        Побрел ленивой рысью под венец
                        И осознал, что ты моя судьба!
 
                        Народ воспринял брак наш к сердцу близко:
                        Какой-то непонятный мезальянс:
                        Он – доктор, зав, она – лишь машинистка
                        И не играет даже в преферанс…
 
                        Ну, не хотели женщины в округе,
                        От зависти лишившись всяких слов,
                        И осознав потерю, на досуге,
                        Меня изъять из списка женихов.
 
                        Однако посрамили мы пророков –
                        Худых и в несравненных телесах,
                        Бог оградил семью от всех наскоков,
                        Поскольку брак был заключен на небесах.
 
                        И с той поры прошло уж двадцать пять,
                        Как говорят в народе «четвертной»,
                        Но если мне бы снова все начать –
                        Я вновь пошел бы этой же судьбой.
 
                        Есть теплый дом, хоть скромная, но чаша,
                        Есть дети, правда, с лапой и хвостом,
                        Есть круг друзей – вот все богатство наше
                        И с ним мы век достойно доживем.
 
                        В моей жене созвездье позитива:
                        Она умна, поистине добра,
                        В ней видится божественная сила
                        И жертвенность достойная пера.
 
                        Духовность на фундаменте из веры,
                        Желанье делать божие дела,
                        И преданность, не знающая меры,
                        Стремление отдать себя до дна.
 
                        Я мог бы бесконечно говорить,
                        Достоинства твои перечислять,
                        Но во главе угла талант – любить
                        И данный сверху божий дар – прощать.
 
                        Прости, что был. Прости, что не был.
                        Что так устроил жизнь твою,
                        Но перед обществом и небом
                        Клянусь, что я тебя люблю!

 
Примечание автора:
Писано в деревне «Рыбаки», в ночь с 12 на 13 июня, после крутого застолья. Я всегда знал, что виски является источником вдохновения. Пейте, господа, и пишите, пишите!
 
Мои пояснения:
имэловский – имеющий отношение к ИМЛу, Институту марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.
Игрицкий – друг автора, реально существующее лицо. В настоящее время завсектором и главный редактор.