ходит, собирает листья травы, говорит: "Как мы друг друга любили,
переходили на английский в самом интимном месте,
теперь неужели не встертимся даже в Нижнем Тагиле,
не говоря уже о том, чтобы до гроба вместе".
Кого ты там целуешь теперь, даже неинтересно знать,
выброси утюг, рубашки свои не гладь,
забвение - средство от всего, чему нас так долго учили,
и даже если встретимся в Нижнем Тагиле,
помним только "don't worry" и "cottage-cheese",
ну может быть, ордена подвязки еще девиз,
хотя это уже романо-германская группа,
старшая группа, где нам наливали две ложки супа,
и ты, наверное, тоже никем не стал,
зато закат империи ты застал,
теперь покупаешь, "как в детстве", кислый пломбир.
и Мопассана, зачитанного до дыр,
и Мойдодыра, зачитанного до дна -
всё она вынесет, она у тебя одна,
в форме барака и странноприимного дома
изо всех щелей глядит на тебя плерома,
говорит: "Кукситься хватит и рыть до обеда,
тем более, что у всех, кто со мной, диета,
а у всех, кто не со мной, вообще трындец,
как объяснил мне французский святой отец,
вот и гляди, как от Монфокона до Монпарнаса
вырастает, как на дрожжах, новая раса,
стыдно любить себе подобных, всё должно преодолеть,
если идешь в синема, не забудь про плеть".
лучше вернуться к чтению Мойдодыра,
питерский грог посылать в свою глотку сыро,
верить в провинцию, зла никому не желать,
и в приложениях тексты свои прилагать,
чтобы кто-то их непременно прочел
и отправился спать в пять утра, от "Березовой" квёл,
но на самом-то деле разве я тебя не любила -
просто ждала, чтобы это желе застыло,
чтоб определилась форма, содержимым своим
напоминая, что на самом деле мы спим,
а если проснемся и танцевать пойдем
в этом пустом мире только вдвоем,
никому до этого нет никакого дела,
как бы я глаза твои ни воспела,
как бы ладони твои я ни описала -
времени для сравнения слишком мало,
от одного к другому триумфу воли
вот тебе несколько сладостных строк от Оли,
а потом пластинка заскрипела и замолчала,
и, как всегда, нужно всё начинать сначала.