«Страх родился вместе со мной», сказал Гоббс. Кому не страшно жить среди людей, тот не предназначен для познания. Кто никогда не испытывал ненависти и презрения к людям,- не знает, что такое любовь к людям. Речь идет здесь о масштабе сознания и о высоте души.

Корреляция между масштабом сознания и высотой души. Трудно, почти невозможно быть высоким душой среди душ низких, беззастенчиво потребляющих друг дружку. 6 000 футов над уровнем… Кто станет туда карабкаться, кроме тех, кого толкает простая и прямая, как мычание, невозможность «жить, как все», кто экзистенциально, т. е. всем принципом своего существования вынужден бежать от «всех», кто избегает общения, поскольку оно является взаимным потреблением людей?

Экономика человеческого общения - вот что должно быть основным предметом «гуманитарных наук». Но постижение этого основного предмета дается только высоким душою. Высота души есть необходимое и достаточное условие постижения, но она препятствует жизненному успеху, «успешности» вообще, самодовольству и «высокой самооценке» вообще.
Цель жизни и цель познания, постижения жизни - противоположны. Для жизни достаточно социализации, адаптации в существующем. Адаптация, приспособление себя к некоторому кругу жизни, ограничение себя, ограниченность. Ограниченность является одним из условий жизненного успеха. Это выводит нас к пониманию того, например, почему Ницше был в жизни образцовым «лузером»,- в отличие о многих исследователей его мысли и жизни. «Если ты такой умный, то почему бедный?» Разве это не скандал для социальной теории? Многие духовные революционеры были неудачниками «по жизни»: Сократ, Иисус, Мильтон, Декарт, Вико, Сен-Симон, Конт, Леопарди, Торо, Белинский, Достоевский, К. Леонтьев. Именно революционеры, мы не говорим здесь о таких великих апологетах жизни, как Гете или Эмерсон, которые как раз и лично умели «устроиться». Западная интеллектуальная традиция строится на монашестве, уходе от жизни. Культура строится на рабстве, сказал Ницше,- на экзистенциальном обслуживании жизни, выполняемом такими, как он, добавим.
Для жизни не нужна гениальность, напротив, она вредна для нее. Для жизни небесполезны талант, ум, но куда важнее здоровый аппетит, который позволяет особи беспечно наслаждаться потреблением себе подобных. Позволяет хозяйке дома наслаждаться подчинением прислуги (см. некоторые эпизоды из фильма Фанни и Александр),- или позволяет слуге наслаждаться смущением просвещенного хозяина и извлекать выгоду из его великодушия (Жак и его хозяин, управляющий Пьера в романе Война и мир). Вот здесь сразу мы видим, как «социальный вопрос» упирается в тему «ведущих и ведомых», и преимущественно в готовность «ведущих» экзистенциально эксплуатировать «ведомых», т. е. жить в данном пространстве общения за их счет, доминировать, превалировать, говорить свысока, самоутверждаться, презирать…
Здесь нам сразу открывается слепота Маркса и постмодернистов, которые продолжают его дело, фундаментальная нелепость «критической теории», левой мысли вообще. Левая мысль выступает против «эксплуатации человека человеком», и это хорошо и правильно, но она трактует предмет примитивно, в соответствии с уровнем развития гуманитарного знания.
Я говорил и буду еще говорить о невротизме. Мой невротизм состоит в значительной мере в том, что мне совестно подавлять другого в общении, навязывать ему свой дискурс, обаять его. Мне стыдно быть хотя бы обаятельным, хотя объективно у меня,- как и у каждого, возможно,- есть для этого все данные. Уж тем более мне стыдно прямо подавлять другого, запугивать его взглядом, выражением лица, жестами. О физическом насилии и говорить нечего. Вопрос: идет ли это от слабости, робости, трусости,- или именно от гуманности, от эмпатии и альтруизма, от благородства и великодушия? В том то и дело, что слабость и гуманность взаимно потенциируются, и нужно как-то специально это решать, что я и пытаюсь делать всю жизнь.
Жизненный успех строится на подавлении ближнего. На эту тему толково рассуждает Е. Гильбо, например,- учит быть хозяином. Действительно, все дело в установке, в готовности относиться к другому, как к инструменту, вещи. Это установка строго и сугубо эгоистическая, типа «единственный и его собственность». Это позиция животного, блатного, господина, лидера, ведущего. Надо быть веселым и жестоким. Надо любить только себя, ни к кому не привязываться, и т. д. Это прежде всего важно для жизни.
И это исключает мысль, которая стремится слишком далеко, это выкалывает все дальнозоркие и дальногорькие глаза. Поэтому есть философы, мыслители, которые постигают реальность, и жизнь, как высшую форму реальности, и мысль, которая превосходит жизнь,- и преподаватели философии, которые устраиваются в конкретной социальной среде, адаптируются, и преуспевают. Философы познают реальность, как женщину,- овладевая ею всем своим существом, но и ее пропуская сквозь себя. Это любовь к познанию. Преподаватели философии, риторики, софистики, танцев, и хороших манер, и хороших понятий, и чисто конкретной поведенческой установки повторяют на разные лады то, что говорят философы, создают академические структуры, поддерживая и продвигая себе подобных, и получают за это деньги. Это секс с познанием без обязательств. :-)
Это идеальные типы, идеи, конечно, но постижение и строится дихотомически.
О различии между философом и преподавателем философии писал, кроме прочих, например, Лео Штраус. Сам он был скорее преподавателем, чем философом, и признавал это. Но и Хайдеггер, которого он, как и все современники, считал философом par excellence, был скорее преподавателем философии. Иначе он не утопил бы в своем глубокомыслии вопрос Ницше об объективности, который неизбежно был бы для него таким же экзистенциально-личным вопросом, как и для того.
Только философ стремится к последней истине, рвет с жизни все ее покровы, срывает все и всяческие маски,- и с себя прежде всего. Это опасно для жизни данной особи.
Преподаватель философии принимает жизнь такой, как она есть,- в качестве маскарада, и сам с удовольствием участвует в этом маскараде. Он срывает маски очень выборочно, как Ленин. Это опасно для жизни социума. Большинство преподавателей философии в Германии, как и вообще профессоров,- поддержало Гитлера, когда он шел и пришел к власти.