Ещё немного Дугина
Звонок: Что в вашем представлении добро и зло? Это достаточно расплывчатое понятие. Представьте себе, что вы одолжили человеку денег, а он на эти деньги купил пистолет и пошел убивать. Хорошее это дело или плохое?
Дугин: У нас, русских православных людей, есть такое правило: дал денег, назад не жди. С христианской точки зрения, давать деньги взаймы можно только в том случае, если ты знаешь, что они к тебе не вернуться, и ты не настаиваешь на этом. Это такой безвозвратный кредит. Давать, конечно, надо, а ждать возврата не надо. Если с такой, правильной, позиции давать деньги, то на них купят цветы или сапоги невесте. А если настаивать на возврате, то на них купят пистолет.
Лаэртский: Мне бы хотелось рассмотреть этот момент с позиции берущего. Человек, который берет деньги, намерен их отдать?


Дугин: С точки зрения православной этической традиции, он не должен их отдавать. Берущий должен быть безмерно благодарен человеку, который дает ему взаймы, и, при случае, должен сделать для него что-то хорошее, подарить что-нибудь, а, возможно, даже вернуть эти деньги, которые мог бы и не отдавать. Это философия дара.
Лаэртский: Получается, финансовая справедливость и доверие – грех. Убеждение, что если берешь в долг, нужно его отдать не христианское. Это по-протестантски. Не святое дело. Следующий звонок.
Звонок: Я недавно беседовал с одним студентом о тоталитаризме. Он сказал, что нас всю жизнь нещадно обманывали и обкрадывали. Посмотрите, как их запугали тоталитаризмом! Они считают, что мы ели дешевую колбасу и не могли слушать нормальную музыку, жили при орденоносном человеке с бровями, которым были обмануты. В понимании подростающего поколения, наступление тоталитаризма –наступление плохоколбасных времен. Сейчас студенты могут ходить в институт с Bon Jovi в наушниках. С прекращением страшного тоталитарного общества в армию идти никто не хочет, некому печь выпечку и работать в мастерской. Все хотят ездить на BMW. Где здесь логика? Поймут ли «новые русские кошельки», что они допустили ошибку, разрушив тоталитарное общество, попытаются ли что-то исправить?

Дугин: Интересный вопрос. Стоило ли допускать беспредел и разрушать великое государство для того, чтобы слушать Bon Jovi, по сравнению с которым Борис Моисеев суперзвезда? Кстати, по поводу колбасы, западная колбаса делается из химии и гормонов. Маленьким свиньям вкалывают гормоны, и они за несколько дней превращаются в огромных гигантских свинин, которых тут же закалывают и расфасовывают. Это страшно ядовитая вещь. Людям питаться такой колбасой просто опасно для жизни. Из-за этого в Америке люди все жирные, а у мужчин вырастает женская грудь. В среднем, американец в 35 лет весит 120 килограмм. Это все результат знаменитой либеральной колбасы. Наша колбаса и наши мясопродукты состоят в значительной степени из отбросов, но все это абсолютно съедобная вещь. От нашей колбасы может быть расстройство желудка, но она не приводит к биологическим мутациям, в отличие от западной. На советскую музыку сейчас мода, советские пластинки очень хорошо расходятся. У нас была и сейчас есть великолепная аутентичная музыка, которая может развиваться и без кожаных штанов, макдональдсов и колбасы. Ваш студент, уважаемый радиослушатель, – продукт подмены, но он может еще и поменять свою точку зрения. Самое главное, что у нас в маразм впали не студенты, а наши профессора. Когда приходишь в МГУ, видишь, как носятся наши профессора. У них безумные глаза, растрепанные бороды, седые патлы вьются по ветру, пиджачки заклеены клейкой лентой. Смотреть на них страшно. А это люди, которые программировали перестройку, экономику. Оказалось, что эти экономисты, которые все это смоделировали, объяснили превосходство западного строя молодежи, сейчас оказались без всякой поддержки, получают две тысячи рублей, которых им не платят. Такого рода бомжи, когда я выступаю в МГУ, подкатываются и говорят что-то о Хайеке, Поппере. Я думаю, что в ближайшее время темная магия пожилых людей профессорского преподавательского состава рассеется окончательно. Этим людям недолго бегать еще в кроссовках по кабинетам научных кафедр, которые явно предполагают, пусть скромные, ботиночки. Возврат к традициям нашей нормальной преподавательской профессуры идет на глазах. Вместе с преподавателями поменяются и студенты. Раньше люди, проходя мимо дома, в котором живет профессор Коломейцев, притихали, даже если это пьяная компания. Дело не в том, что они его боялись, а просто из уважения к науке, к духу, ботиночкам и отсутствию майки Adidas – к всему тому, что было у советских людей, что должно быть у русских и просто нормальных людей, не западных. А эти первертные нарколыги, поседевшие молодящиеся дедушки гомоэротического направления, которыми полны американские и французские салоны, – отвратительное зрелище. Они дискредетируют знания, дискредитируют традицию. Профессор должен быть патриархом, он должен быть в собственном достоинстве, не должен унижаться до студента. Студенты должны выстраиваться перед ним во фрунт, если они опаздывают, они должны просачиваться в аудиторию тонкой струйкой дыма, ожидая получить какой-то невероятно тонкое душевное оскорбление. Ведь человека не обязательно бить, его достаточно уязвить, унизить словом, определенным сравнением, метафорой, остроумным замечанием. Профессура должна обладать садистическим вербальным аппаратом для того, чтобы каждый человек, который попадает в сферу их внимания, мог быть уязвленным, уязвленным по-крупному, мог получить душевную обиду. Только тогда со старшим поколением будут разговаривать в нормальной адекватной манере: не будут жевать, вставлять в нос себе серьги, а по дороге в институт будут слушать не Bon Jovi, а лекции. А «новые русские кошельки» уже начинают одумываться. Они уже все понимают и постепенно становятся за нас. Сейчас идет единение в обществе на нашей основе. Это настоящая консолидация, настоящее прекращение социальных битв. И богатые, и бедные сознают, что дальше в западном направлении идти нельзя, что все мы будем идти в нашем собственном родном русском направлении.
Лаэртский: Половозрелые особи с плеерами меня вгоняют в страх. Не знаю почему, но мне это кажется не нормальным. Это какое-то легкомысленное, неуважительное отношение к музыке. Может быть, поэтому и музыка у нас такая, что ее музыкой нельзя назвать.
Дугин: Я заметил, что с плеерами ходят обычно пожилые инженеры. Это люди, которым глубоко за 40, такие часто бывают пациентами у психиатров, так как в конце жизни вдруг оказывается, что они не реализовали и тысячной доли своих эротических подсознательных фантазий, не добились каких-то властных функций, не попали в экстремальные ситуации и не стали защитниками-воинами, а просто сидели и пили чай у себя в лаборатории. Этим людям дают плеер, и они хотят этим плеером возместить все то, что уже упущено. Можно только себе представить, что они с ним делают. Психология именно такая. Это, в каком-то смысле, карго культ, магический объект, те бусы, за которые купили переселенцы у индейцев Манхэттэн. Плеер – символ свободы, и он вставляет его себе в уши, полагая, что теперь все изменится. Ничего не меняется.
Лаэртский: «Я начал новую жизнь!» – говорит он себе, поставив новую кассету.
Дугин: Представляете, какое разочарование постигнет их, когда они, некоторое время спустя, увидят, что все не только не меняется к лучшему, но еще и разваливается на глазах. Внезапно уходит жена, которая казалось бы была надежно закреплена за квартирой. Перестройка и демократия внушили, что у женщин в 40 лет начинается активная половая жизнь, и что теперь пора массажистов и визажистов, эмансипации и сигарет.