Михалыч...
…Какая-то часть моей души навечно "припаяна" к небольшому клочку земли, затерянному в смоленской глубинке. Там, в гжатских лесах, в небольшой деревне прошло моё "дворянское" детство. Почему "дворянское"? Моя бабушка Антонина Евгеньевна Абрютина всю свою жизнь отдала учительству. Трудно представить, но она отучительствовала 53 (!!!) года с небольшим перерывом на немецкую оккупацию, когда немцы попытались открыть школу с "урезанной" программой для славянских "унтерменшей" и для этого дела пытались привлечь местных учителей, но моя бабушка работать к ним в школу не пошла...
Оставшись вдовой в 28 лет после Финской войны, на которой сложил голову мой дед Михаил Иванович, она с двумя маленькими детьми пережила оккупацию и никогда больше не выходила замуж…
Так вот, начальная деревенская школа, в которой бабушка была одновременно и учительницей и директором, это была огромная деревянный дом, в котором было две просторных классных комнаты, небольшая комнатка учительницы, кухонька и большой школьный сад с примыкавшей школьной рощей. Всё это на лето пустело и становилось для меня, прибывавшего сюда на каникулы гарнизонного мальчишки, огромным домом. В одном классе жил я, а когда приезжали в отпуск родители – то и они. В другом классе летом жил мой дядя. Бабушка как обычно жила в своей учительской.
Сейчас, перечитав кучу классики, я понимаю, что жил как настоящий дворянский «недоросль» - сорвиголова. К моим услугам была большая школьная библиотека – несколько шкафов, битком набитые книгами и многолетние залежи журналов «Пионер», «Костёр» и «Охота» на огромном чердаке. (О! Чердак - это тема отдельного рассказа!) Патефон с кучей пластинок, школьный диапроектор, огромные запасы пластилина, красок, альбомов и ещё множество всякого школьного инвентаря.
Весь школьный сад и роща были «моими». То есть я, как директорский внук, был их полноправным обитателем и хозяином.
Работавшая при школе техничкой хромая от рождения «тётя Маруся», когда я был ещё маленьким, на время уроков становилась мой нянькой.
В отличии от деревенских мальчишек и девчонок, на которых летом обрушивалось множество домашних дел – сенокос, выпас, прополка и проч., я был просто «барски» свободен. Кроме кур, нескольких грядок да небольшого участка с картошкой у бабушки никакого хозяйства не было. Она была удивительно «недеревенским» и во многом бесхозяйственным (как, впрочем, большинство учителей) человеком. Прожив всю свою жизнь в деревне, она так и не овладела большинством сельских ремёсел. Мама вспоминает, что после войны бабушка несколько раз брала корову, но уход за ней целиком ложился на плечи мамы и её брата. Доилась она кое-как и через год, два её (обычно уже в весьма запущенном состоянии) продавали.
За всю свою жизнь бабушка ни разу не выругалась матом. И вообще, ругательства страшнее «Ах ты - бесстыдник! Ах ты - срамник!» - я от неё не слышал. Теперь я знаю причину этой её «недеревенскости». Бабушка происходила из довольно древнего, но бедного мещанского рода, который столетиями поставлял Смоленщине учителей и священников. Дед её выслужил дворянство, став губернским секретарём и коллежским советником. А после революции весь её род попал в период борьбы с поповщиной под репрессии. Расстреляно было больше половины её родных. Все, кто были священниками. И, что бы не попасть под этот «паровой каток», родители моей бабушки уехали под Вязьму учительствовать.
«Деревенским» был мой дядя Игорь Михайлович. В армии он получил тяжёлую травму позвоночника и после почти пяти лет проведённых в госпиталях и санаториях он вернулся домой инвалидом – у него был «горб». Правда, не тот уродливый горб, который обычно понимают под этим словом. У дядьки после травмы начался туберкулёз позвоночной кости и развалился позвонок. Но врачи сделали невозможное – из рёбер сформировали новый, но выпрямить дядьку уже не смогли. Он не был согнутым или сгорбленным. Нет. С виду он был абсолютно нормальным, но когда раздевался, то становилось видно, что спина у него «углом» и уменьшился он, по словам тех, кто его знал раньше, «на полторы головы»…