[2002-02-16 21:31] Как мы с Роланом Антонычем к Евтушенке ездили


Году, кажется, в 83-м дело было. Ролан Быков озвучивал "Чучело", потом вдруг захворал, сидел дома и скучал. Нет, вернее, не скучал, сочинял стихи. Иногда еще доставал из верхнего ящика стола рукопись романа "Мама-война", дописывал туда пару строк, и снова в стол прятал. За этим увлекательным делом я его как-то вечером и застал.

- Показали бы роман, Ролан Антонович, - сказал я, стряхивая в прихожей мокрый снег с пластмассовой шапки голубого цвета.

- Ах, рома-ан... - протянул Быков. - Ты во-от чего хочешь... Ну и что мне, и вправду роман тебе читать? Не-ет, я тебе лучше стихи почитаю. Только поем сначала.

Санаева внесла на подносе какую-то снедь, весьма аппетитную с виду, почтительно поставила мужу на письменный стол.

- Давайте я вам пока стихи почитаю, - предложил я.

- Шьи? - поинтересовался Быков, жуя.

- Свои.

- Ну, почитай, - благосклонно согласился он.

После первого стихотворения он отложил вилку. После второго закурил. После третьего сказал мне задумчиво, глядя в потолок:

- А знаешь что... Ты ведь поэ-э-эт. Ты ведь грешник большой. Нельзя такие стихи от людей прятать.

- Да и не прячу, - начал возражать я.

- Ну как же не прячешь? Как же не прячешь, если я их первый раз слышу? Ты вот что... Знаешь, что... Мы с тобой завтра к Женьке поедем.

- К какому Женьке?

- Как к какому? - удивился Быков. - К Евтушенко.

- Не надо к Евтушенко, - попросил я. - Ему не понравится.

- Е-ему - не понравится? Ему о-очень понравится. Мне же понравилось. Ленка! Где моя записная книжка? Она тут лежала.

Записная книжка, как выяснилось тотчас же, лежала именно на том месте, куда Быков и показывал. Начались тщетные попытки дозвониться в Переделкино.

- Прогуляться пошел, - констатировал Быков. - В гости к кому... к Чуковским там... не знаю. Так, короче. Завтра с утра сидишь дома, никуда не уходишь.

- Мне в редакцию завтра, - засопротивлялся я.

- Да шут с ней, с редакцией. У тебя завтра новая жизнь начнется, а ты - как олух: редакция, редакция... Сидишь дома и ждешь звонка. Потом мы едем к Женьке. Впрочем, нет. Мы сейчас поедем к Женьке. Заберем его от Чуковских, и будешь ты читать ему стихи. Ленка! Где ключи от машины?

- Ролик, - заспорила Санаева, - но ты же болен.

- Мудь! - коротко оборвал ее Быков. - В машине тепло. Заодно и маме завезем антрекоты.

Мама жила где-то в районе Большой Ордынки. Быков запарковал "шестерку" около подъезда, подхватил с заднего сиденья авоську с антрекотами, и бросив: "Это пять минут", - исчез. На часах было около девяти вечера. В машине работала печка. Меня разморило. Я спал и видел сны. Когда я проснулся, шел уже одиннадцатый час. Быкова не было. Он появился в начале двенадцатого.

- К Женьке, конечно, уже поздно ехать, - заметил он, ни словом не объясняя причин своей задержки. - Но мы к нему поедем завтра. Я тебя сейчас до метро довезу.

Метро, надо заметить, располагалось метрах в пятистах.

- Спасибо, Ролан Антонович, - сказал я сонно. - Пешком дойду.

- А вот обижаться не на-а-адо! - ласково сказал Быков. - Слушай сюда. Завтра в девять... нет, лучше в десять... да, в десять я тебе звоню. Едем к Женьке на дачу. Ты потрясающий поэт, я тебе говорю.

Вдохновленный, в половине десятого утра я уже сидел у телефона. Звонка не было. Не было звонка ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать. В начале первого я позвонил Быкову сам.

- Ну как, Ролан Антонович? - поинтересовался я.

- Ничего, спасибо, сегодня получше, - ответил он.

- А вы дозвонились?

На другом конце трубки воцарилось молчание.

- Женьке? - закричал Быков после изрядной паузы. - Да занято у него, у паразита! Занято. Жди, я же тебе сказал.

Пристыженный, я бросил трубку. Прошло еще два часа. Быков не перезванивал. Грешен, я позвонил ему снова. Трубку взяла Санаева.

- Ролана нет, - сказала она, и тут же торопливо добавила: - Но он ни о чем не забыл. Просто Евтушенко заседает во Всемирном Совете Мира. Позвоните нам вечером, Миша.

Теперь бы я нашел, конечно, что именно следует сказать про Всемирный Совет Мира - даже ни в чем не повинной Елене Всеволодовне. Но тогда мне было двадцать два года. Я устыдился.

К вечеру подморозило.

- Стихи твои очень хороши, старик, - сказал мне Быков, когда я дозвонился до него вечером. - Я их даже на студии сегодня вспоминал. Особенно это... ну, как его... Нет, не буду тебе льстить, тебя это испортит. А с Женькой мы сейчас поговорим. Но ты же видишь, какая хреновина на улице творится. Мы не доедем до Переделкина. Ты представь: разобьются в одной машине великий режиссер и великий поэт. Человечество удавится. Давай завтра, а? Я позвоню тебе.

- Но мне бы в редакцию... - начал я.

- Хорошо, - смилостивился Быков. - Я позвоню тебе в редакцию.

...Он, конечно, не позвонил в редакцию. Мы созванивались, встречались, я молчал про Евтушенку, он молчал про Евтушенку. А через несколько месяцев он пригласил нас с женой на премьерный показ "Чучела" в Дом кино. Показ прошел блестяще, потом был банкет. На банкете Быков выпил, подсел ко мне и сказал ласково:

- Старик! Ты ба-альшой русский поэт. Понимаешь: ба-альшой русский поэт. Но к Женьке ты зря тогда не поехал. Ей-Богу, ну зря же, зря!

- Ролан Антонович, но...

- Нет! - Быков поднял руку. - Нет, не уговаривай. Это твое право. Полное твое право. Но... Зря, зря!

В гардеробе моей жене Ире больно наступил на ногу артист разговорного жанра Геннадий Хазанов, пробиравшийся к раздаче польт без очереди.

- Надо подальше держаться от великих мира сего, - сказала Ира, морщась и массируя мысок туфли.

Она, конечно, была права. Но я до сих пор с ней не согласен. Скучно без великих. Очень, очень скучно.