evil_fuzz's Journal

View:User Info.
View:Friends.
View:Calendar.
View:Memories.
You're looking at the latest 9 entries.

Thursday, April 19th, 2018

Subject:МОЯ ОБОРОНА []
Time:10:49 am.
МОЯ ОБОРОНА
[часть вторая, кусок внеочередной]

Однажды редакция журнала ХУЙ была приглашена практически всем кагалом на день рождения известной в узких кругах и ныне покойной певицы по имени Скво - Скворец. Знакомы мы были весьма шапочно, буквально по паре совместных сейшенов, и о подробностях ее биографии и мировоззрений были вовсе не в курсе.

Зимним вечером, в назначенное время, мы прибыли не помню уже куда, но в какую-то сильно убитую хрущевку, владелицей которой была некая Юля Мяу. Расшаркавшись с именинницей мы проследовали в залу, в которой за столом, среди останков обывательского счастья середины восьмидесятых, сидели: компания толкиенистов, подруга Скво и автор отличных песен Таис - Анька Афонская, какой-то унылый мужик и, внезапно, некоронованная королева московского рок-пантеона Умка Герасимова*. Подавляющее большинство остальных гостей было женского пола, что поначалу обрадовало, а потом огорчило редакцию; девок много, но страшны, как на подбор.
Сначала все довольно культурно выпивали, знакомились и что-то там пели на гитарах. Как быстро выяснилось, толкиенистские девахи были не просто девахи, а яркие представительницы набирающего в ту пору обороты среди тусовки Нескучного сада ЛГБТ-движа.

По этому поводу много чего говорено и написано, включая пресловутую "Повесть о каменном хлебе", от себя же могу добавить, что корень всего этого хужепьянства был, безусловно, не в каких-то там "поисках своего я", "внезапном осознании себя не в своем теле" и прочей чуши, все было куда проще. Замордованные социумом подростки, обчитавшись героической саги про Кольцо, приходили искать другой реальности в Нескучный. Но, так как и среди ёбнутых любителей махать обломками хоккейных клюшек стандарты внешней привлекательности были вполне обычными, то _некрасивой_ девочке было куда проще объявить себя эльфийским витязем, чем, например, женщиной-орком. Обычным делом было наблюдать юное существо весом в добрый центнер и грудью пятого размера, которое, будучи завернуто в занавеску и потрясая в воздухе лыжной палкой убеждало окружающих, что оно вовсе не Света Лукьяненко, ученица 10-го класса школы #264, а наоборот - какой-нибудь Эол Темный Эльф, или Феанор, хотя ростом и лицом оно годилось разве что в гномы. Очень скоро весь этот косплей или "квента", по собственному определению толчков, ретранслировался на поведение и вне собратьев по лыжным клюшкам - существо начинало говорить о себе в мужском роде, "я пришел, я ушел", а то и в третьем лице, "Феанор выпил водочки". Такое поветрие не могло не заполучить вожаков, нашлись такие _некрасивые_ девочки, у которых доперло ума сообразить, что со всего этого закомплесованного идиотизма можно получить и некоторую выгоду, в виде, хотя бы, авторитета. Смешно, конечно, говорить о каких-то социальных лифтах в среде обзанавешанных утырков, но что было, то было. Таким образом Нескучник - Эгладор захлестнул культ крепкой женской дружбы, с соответствующими гуру, пророками и адептами. Декларирующие свободу сексуальную, свободу от устаревшей морали, свободу от вековечного мужского ига, окруженные свитой почитательниц, они наслаждались собственным величием, стараясь затянуть в клуб каждую новую особь женского пола, появившуюся в тусовке.

Компания, в которую мы попали, была как раз из тамошних центровых. Довольно быстро веселье приобрело характер несколько истерический. Так один из гостей, будучи многоженцем, зачем-то разбил башку одной из своих супруг о кафельную стену санузла, за что немедленно отхватил от нас по физиономии и был заперт на балконе. Вторая его вторая половина горько рыдала. "Да на хер тебе нужно это все?!", поражались мы. "Люблю я их!" - стенала она в ответ. "Ну и дура." Вскоре из коридора послышались звуки именинницы, катающейся в истерике по полу с воплями "где мой героин?! Какая сука спиздила мой героин??" Выяснилось, что кто-то из гостей притащил ей в подарок чек хмурого и к тому времени уже изрядно потарчивающая Скво решила применить его по назначению, но спьяну куда-то спрятала и забыла об этом. Ошалев от всего этого безобразия, мы мрачно накачивались напитками. Волчица зачем-то запел "Все идет по плану" и тут уже упомянутый в начале унылый мужик принялся подыгрывать ему нечто вроде соло. Приглядевшись мы поняли, что мужик этот - Аркаша Кузнецов.
Параллельно веселью эльфийские ЛГБТ-витязини объясняли мне и Борисычу все превосходство женской дружбы над отвратительным и противоестественным М и Ж, в качестве доказательств совершая разные замысловатые жесты пальцами. В довершении всего выяснилось, что хозяйка салона, Мяу, носит эту погонялу отнюдь не случайно, но является зоофилкой, сожительствующей с котом. (История этой любви носила трагический характер с хеппи-эндом, достойным Вальтера Скотта: не вынеся страстей кот тот сбежал и только через два года Мяу отыскала его на помойке.)

Внезапно из какого-то закоулка веселой квартиры выползло нечто уже настолько бесполое и замурзанное, что мы принялись гадать, лесби оно, гомо или зоо, предположив в конце-концов, что данное существо, скорее всего, некрофил.
"Вон из этого вертепа!"
На прощание Скво наградила меня крепким поцелуем, посетовав на мою принадлежность к мужскому полу. "Бывай, братишка", как уже нечто само-собою разумеющееся вырвалось у меня при виде Таис. "Вообще-то, сестренка!" - обиделась, к моей несказанной радости, Анька.

*из-за примененного к ней этого эпитета, за авторством Диброва, мы чуть не подрались в тот вечер.

К чему я вообще вспомнил эту историю, учитывая тот факт, что к Обороне здесь имеет отношение только Аркан Кузнецов? Да просто узнал о существовании некой Маши Гессен и ознакомившись с этой редкой Маши фото- и био- графией немедленно проассоциировал с тех пор столь понятные для меня причины такого вот хужепьянства.
Comments: Read 1 or Add Your Own.

Monday, March 5th, 2018

Subject:МОЯ ОБОРОНА 7
Time:10:23 am.
Вот еще одна история из той веселой весны.
Попытки коммунистов хоть как-то отвечать на развлекательном фронте, не ограничились, ясное дело, одним "Прорывом". Было, например, дикое мероприятие, на котором мне довелось присутствовать; здоровенный зал наполненный какой-то пенсией, перед которой расплескивают синеву Голубые Береты и гундосит, внезапно примкнувший к сторонникам Зюганова и похожий на поросенка, ласковомайский Разин ("настоящий коммунист", гоготала наша компания). Кто-то пустил слух, что должен подъехать Летов, что добавляло идиотизма, но, конечно, никакого Летова не было и в помине. А жаль, в такой компании это был бы апофеоз авангарда, идеальный хуй через плечо всем, а в первую очередь - эстету Лимонову.

Вообще отсутствие Летова напрягало многих. Мне, погруженному на тот момент в написание песен Сопротивления было как-то фиолетово, а вот Бедро и Кролик однажды приперлись с предложением.
- В общем, мы тут подумали... - начал Кролик.
- Да. И решили... - продолжил Женька.
- Чего подумали? Чего решили? (я уже предполагал про выпивку)
- Ну в общем, ты должен заменить Егора.
- ..... и каким же это образом??
- Ну, вести, направлять.
- Кого направлять?
- Ну, всех. Нас вот. Типа знамени.
- Типа, блядь, чего?
[Вот такая хуерга творилась у некоторых в головах. Впрочем Кролик, например, являлся автором так называемой "Инструкции по Экстремизму", самопальной брошюры, заполненной от начала и до конца чудовищным гоном.]

Наступила осень, поствыборная депрессия комкала ряды. Я вернулся в Загорск, где мы с Родионом Борисовичем и Талоновым принялись воплощать свежий материал Сопротивления. Чередой неслись алкогольные репетиции, трансформировался состав, расширялись просторы и навыки звукозаписи. Кроме того, мы начали, посредством появившейся у меня случайно крохотной машины системы 386, изобретать самиздат. Так на свет появился первый номер журнала ХУЙ.

Про это издание следует рассказать подробнее.
Задумывавшийся как полноценный журнал, со всеми атрибутами в виде ксероксной полиграфии, вместо этого он получился первым, наверное, применительно рок-музыки и молодежных движений, резонансным журналом виртуальной контркультуры: присоединившийся к нашей _бредкалекии_ посредством Наташки "Рэмбо" Макеевой, Саша Щуров, адепт киберсатанизма и просто забавный человек, выложил его на подвластный Вадику Гущину rema.ru.
Концепция издания менялась вместе с нами: если в первом номере лейтмотивом было "русский рок - говно, а сибирский панк - нет", во втором "все - говно, а сибирский панк - ещё нет", то в третьем было уже просто, "все - говно".
Превосходный в своей наивности, ХУЙ являлся лакмусовой бумагой, прицельно выявляющей степень идиотизма читателя. Можно было показать любому оппоненту любой же материал и наблюдать, как поначалу довольно хохочущая жертва бледнела, зеленела и разражалась матюгами, когда речь доходила до какой-нибудь его личной картонной святыни, будь то Кино, Нирвана или металл различной степени тяжести. Доставалось всем: новым русским хиппи, гробоманам, панкам-западникам, фанатам Кинчева, любителям мотоциклизма ("...ну какой же разъёба-металлист не мечтает стать байкером?"), рейверам и поклонникам альтернативной музыки.
Интернет-издание имело гостевую книгу, ставшую источником нашей регулярной потехи. К девяносто девятому году там уже накопилось более десяти тысяч записей, большинство из которых было из серии "ебало вам набить за Цоя", "Курт святой а вы говно" или просто - набором непечатных междометий. Тем самым мы достигли уровня дискуссий вКонтакта задолго до того, как Дуров похитит его идею у Цукерберга

Всю зиму и весну девяносто седьмого мы шлялись, изобретали и пили. В том числе и в двух, расположенных друг от друга в десяти минутах ходьбы, общагах. В первой, Кинотехникума, проживали гитарист Сопротивления Бат и басист Аняткин, а во второй, принадлежавшей тому самому покинутому мной техникуму Игрушки, моя будущая гражданская жена, Таня. Выглядевшая как стопроцентная хиппи, любительница сибирского панка, она являлась конкретнейшим примером того, что сейчас любят называть взаимоисключающими параграфами. Её ненависть к буржуазии, как мне теперь кажется, базировалась только на отсутствии материального достатка. Туго быть даже условным Гаврошем, когда ты Гаврош по факту рождения, а уж куда сложнее _стать_ Гаврошем. Американские хиппи проворачивали такое, нашим же это удавалось крайне редко, а сейчас - подавно.
Познакомились мы следующим образом. Человечек Гованик, посещавший локацию Сопротивления невзирая на частые наши пиздюли, как-то раз сказал: "хочешь, я тебя с Планкой познакомлю? Хиппуха, тут учится на художника. Только я ее сначала выебу." Но не успел: Таня угодила в больницу с травмой колена и о том, что в нашей ЦРБ лежит девка-хиппи, мне сообщил совершенно другой человек. Я не мог, ясное дело, проигнорировать попавшего в беду соратника по движению, которым и оказалась та самая Планка. Позже, узнав о том диалоге, в процессе расправы она нанесет Гованику травму шейного лимфоузла.
Про Гованика стоит рассказать отдельно. Обладающий незаурядной азиатской внешностью этот юноша, с какого-то перепугу втемяшивший в свою школьную башку, что он, де, хиппи, принялся нам досаждать. Олицетворяя собой все качества наших "хуёвых" оппонентов, он пер, как танк. Идеально к нему подходила строчка Высоцкого; "ты их в дверь, они - в окно". Так и он, невзирая на побои, все лез и лез в тусовку Сопротивления. Вместе с таким мазохизмом его главной чертой была чудовищная скаредность. Однажды Талонов, чтобы измерить степень этого качества, прикрутил данного фраера куском кабеля к стулу, ибо тот не желал делиться черно-желтой фенькой со свастиками. Фраер, извивающийся наподобие змия при виде невключенного в сеть паяльника ЭПСН, отказывался отдавать её до последнего (то есть, до того, пока нам это не надоело). В полном соответствии с постулатом, жадность закономерно губила его: со своими наркомахинациями и любовью к нелегальным средствам самозащиты (когда б они ему помогли хоть раз) Гованик систематически присаживался на тюрьму. Справедливости ради, была и от него некая польза; например, он желал вожделеть Светку Липатову, а вместо этого познакомил нас с ее братом, Максом. И с некачественной овцы могут порой выйти валенки.

Каким-то весенним днем в общажную Танину комнату постучал первокурсник Лис, который как раз в ту пору, наивно последовав нашему с Родионом Борисовичем шуточному совету, в одночасье мимикрировал из алисомана в гробопанка. Он притащил два новых альбома Обороны и кассеты с Солнцеворотом и Невыносимой Легкостью Бытия были немедленно конфискованы.
С первыми же звуками на лицах присутствующих появилось то, что лучше всего отражает слово "охуение". Из динамиков неслось нечто, напоминающее "перегруженный пылесос", как это было потом охарактеризовано во втором номере нашего издания. Вдобавок, Летов почему-то пел хором. Попривыкнув за пару композиций к этому странному эффекту, мы прокрутили обе кассеты несколько раз подряд. Явно проступала попытка синтеза Обороны восьмидесятых с психоделическими тенденциями Ста Лет, но вот техническое воплощение этого синтеза было, мягко сказать, странным. Назвать Летова плохим звукорежиссером было никак нельзя, даже железобетонный скрежет какого-нибудь Армагеддон-попса был безукоризненно выверен, а уж Прыг-Скок так просто - сделан очень хорошо. "Чушь какая-то", делились мы впечатлениями, "на бобины наложениями нормально писал, а тут какая-то пластмасса невразумительная. Сам же похвалялся про новый многоканальник... А на хрен он ему нужен?"

Уже сильно позже стало мне понятно, откуда взялась такая разница в старом и новом звучании. При технике многократного наложения с одного магнитофона воспроизводится подкладка, а на второй она записывается с уже подмешанными дополнительными инструментами и так до достижения необходимого количества партий. Естественно, что шумы, присущие любой, даже очень качественной пленке, при таком способе звукозаписи многократно суммируются, что особенно заметно на высоких и низких частотах. Чтобы этого избежать, приходится прибегать к постоянной эквализации, заваливая низы и верхи у исходной болванки. Насколько я понимаю, во многом именно благодаря этой технологии был достигнут тот самый звук ГрОб-рекордз, просто Егор своевременно довел ее до необходимого громобойного остервенения.
Как только появилась возможность получить "чистый" звуковой тракт, надобность в подобных манипуляцих отпала, в результате и получился тот самый пресловутый пылесос.
Существует такая ошибка (особенно часто случавшаяся раньше, при резком переходе от кустарных аналоговых технологий к цифровым): когда пишешь один инструмент, то кажется, что тем богаче его звук, чем шире занимаемая им полоса. Когда же инструментов у тебя десяток и все они размазаны подобным образом по всему частотному диапазону, то результатом будет неминуемая каша. Незадачливый Фил Спектор в смятении отключает все каналы, кроме одного: "ну ведь заебись же!", но по мере подключения остальных дорожек все это иллюзорное великолепие закономерно глушит друг-друга. "Это брат наука, Марксизм..."

Тем не менее, подавляющее большинство новых песен были хорошими, а некоторые так и вовсе - превосходными, тем более что это были первые записи ГО после трехлетнего молчания, так что канали и пылесос, и хоры. Чтобы дополнить картинку, приведу фрагмент музыкального обозрения из ХУЙ #2.

"Может и не Мясная Избушка, и не Прыг-Скок, но – Пой, Революция! Посвящается всем воевавшим и воюющим за славное дело Отечества, кажется так написано на одной из кассет. Ну не знаю, за какое дело кто борется, для кого оно славное, и какое уж тут, в жопу, отечество, но это уж каждому видней. Жаль, конечно, что уходит космополитизм, но, видимо к старости к родной земле тянет. К Пизде – Отчизне. В этом плане – Летов классический диссидент, ведь диссидентство духа – самое суровое, неминучее и раскидистое. Тоска по Родине не среди небоскребов Нью-Йорка, не среди цветущих акаций Парижа, но тоска по утраченной, здесь и сейчас. Весь вопрос в том, что подразумевать под этой самой пресловутой Родиной. Шестидесятые, коммунизм, березки, «докторскую» по два шестьдесят, могилу прадеда на деревенском погосте... Jedem das seine."
Comments: Read 2 or Add Your Own.

Friday, March 2nd, 2018

Subject:МОЯ ОБОРОНА 6
Time:10:43 am.
Как и многие из безтелефонных людей, я страдал телефонной болезнью. Выражалась такая болезнь в том, что угодив в любое место, оборудованное телефонным аппаратом, больной захватывал его и принимался методично названивать всем подряд. Так и я, зайдя куда-нибудь, где не было какого-то ярковыраженного действия (играть, выпивать, говорить о судьбах мира) непременно садился на телефон и, перелистывая страницы рингушника, накручивал диск.
Однажды я добрался до буквы К и набрал номер Кэт Хайрастой Штанины, который оставила мне сестрица Келли. Данная Кэт была тогдашней супругой Рост-н-ролла, Ростика, олдового хиппана, с которым мы познакомились еще на Неглинке, у того самого магазина Ноты, где я покупал бас, а Рост торговал кассетами с записями шестидесятых. (Выглядел он тогда, надо сказать, наиколоритнейше и последующее внезапное его превращение в southern-rock-man еще изумит меня.)
Стандартный хиппистский треп ни о чем почему-то съехал к Летову. И тут Катя разошлась. "Да он... да он фашист! Он же после той программы А звонил нам и ныл, что от него друзья отвернулись! А Рост ему и говорит, не жалко мне тебя, Дохлый, иди ты..." Тогда это воспринималось бредом, - теперь не имеет поводов для сомнений. Тем более, зная взрывной характер Роста.
[эта история только кажется неуместной. на самом деле, здесь таких нет.]

Девяносто пятый год ничем не запомнился, кроме встречи его у меня на Кировке, где в одной комнате набилось больше тридцати рыл, среди которых были как местные персонажи, так и представители Системы. Было шумно и, наверное, весело. "Наверное" потому, что я впервые понял, что хоть как-то координировать и контролировать большое количество народу - работа, а вовсе не развлечение. Приятными бонусами были бесчисленные компоты, соленья и маринады, натащенные тусовкой, а так же оттаявшие по весне из-под снега бутылки с водкой. Да, самым клевым моментом вечера было то, как под гремящую из колонок фонограмму Все Как у Людей в телевизоре разевал рот певец Юлиан - случайный синхрон вышел настолько идеальным, что мы с Еремяном валились на пол от хохота.

Все лето я сидел дома, пытаясь изобретать "хиппический" песенный материал или, того еще хуже, играть реггей (что вылилось в короткую сессию с Джончиком Евсеенко, пропитанную духом африканских трав. Слава Богу, та кассета канула в небытие.) Поездки на Арбат свелись к минимуму, вследствие казавшейся стремительной деградации движения. На самом-то деле, менялось даже не движение, а страна, и остановить эти перемены никто из нас был не в силах. В лучшем случае, можно было отойти в сторону, во всех остальных - катиться дальше тем же самым роллинг стоном, но уже не ярким и цветным, а стремительно наматывающим на себя весь сор века грядущего.

В конце зимы девяносто шестого все переменилось. За мной, как за злостным уклонистом, к тому времени уже усиленно гонялись военкомат и милиция, так что мы с Сергевной перебрались в Москву, в район Преображенки. Переезд этот был обусловлен еще и тем, что Сергевна получила новую работу, аккурат базировавшуюся в Министерстве угольной промышленности, на Калининском. Меня все время преследовали диагонали, параллели, а в самом примитивном варианте - перпендикуляры.
И конечно, буквально на следующий вечер после переезда, я поехал на Арбат.
Уцелевший за год пипл воспринял мое возвращение, как нечто само-собою разумеющееся. Стрит был уже не тот; расхлябанные от кетамина пионеры мыслили другими категориями и лишь наша свежеприобретенная олдовость позволяла давить их авторитетом. Помню как я, в армейских ботинках, подвернутых "как у скина" черных джинсах и черной же короткой кожаной куртке, подходил к ним, с нехитрой целью срубить на бухло.
- Хиппи, - произносил я с лютой задушевностью, - прайс есть?
- Нету... - отвечали, содрогавшиеся от одного моего вида, упоротые пионеры.
- Да вы чего это, я ж свой! - обнажал я увешанное феньками запястье.
- Предатель... - тихо шелестела молодЕжь, исправно отсыпая деньгу.

Мы же всерьез планировали какой-нибудь перформанс, такую местную революцию, в процессе которой мы будем приваривать канализационные люки к грузовикам, дабы превратить их в БТРы. Результат нас интересовал в последнюю очередь. Победа на любых уровнях, даже и при условии гибели всех участников, казалась свершившимя фактом. Особенно живое участие в этих обсуждениях принимал Женька-алисоман, обладавший длиннющим хаером чувак в драной косухе. Мы подружились. Женя, имевший в приятельских кругах кличку Бедро, был малым своеобразным: у него, обладавшего какой-то врожденной пролетарской ненавистью, было три самых страшных ругательства: "хиппи", "музыкант" и "студент", хотя первым из этого списка он явно симпатизировал. Одновременно являющийся большим поклонником металла и православным, советским националистом и диссидентом-космополитом, он весь состоял из противоречий, которые тем не менее придавали его персоне какую-то цельность и конкретность. Ну и, конечно, был он любителем Обороны.
Вообще же это, наверное, был первый встреченный мною человек, безоглядно верящий в саму возможность ЧУДА. Полагаю, что чудеса эти вполне ему попадались, просто вследствие подслеповатого пролетарского перфекционизма, он не понимал вовсе, что с ними делать, да и просто - не принимал их за таковые.
Как-то, когда мы где-то шлялись вдвоем он обмолвился, что беседовал по телефону с Егором.
- Ну и о чем же?
- Ты знаешь, обо всем. Я звонил уже ночью, но он сразу снял трубку и мы говорили часа два. Знанием он обладает...
- Любопытно.
- Хочешь, дам тебе телефон, но ты - никому?
Так в рингушнике появился еще один номер на букву Л.

Съемная наша квартира располагалась в конце улицы со смешным названием Игральная, а ходил туда маршрут #50, один из автобусов которого был выкрашен в ярко-синий цвет. С моего восьмого этажа он был виден издалека, так что какой-нибудь собиравшийся восвояси гость частенько напевал, при виде синего скотовоза, "blue bus is calling us." Take a chance with us, фигли...
Кроме синего баса у дислокации был еще один несомненный плюс, а именно прямой выход в Лосиный Остров, притом в какую-то весьма психоделическую его часть, пересеченную заброшенными одноколейками. Попадавшиеся посреди леса останки кирпичных конструкций напоминали декорации к Сталкеру. Гаек мы не кидали, но бродить по этим местам было одно удовольствие.

Как раз тогда Оззик начал выпуск свежих альбомов сибиряков. При виде знакомого лейбла -9К на корешке кассеты, можно было без раздумий лезть в карман за купюрами, что-то интересное было гарантировано. За одну лишь весну у меня появились записи ИПВ, Чернозёма, Родины (наконец удалось разобрать слова) и превосходного альбома Лукича "Ледяные Каблуки". В Ленинграде активно принялся орудовать Фирсов, поэтому Манчестер исправно выпекал концертные альбомы Янки и Обороны. Волынский, в свою очередь, развернул свой Хобгоблин, заваленный Колесовским ХОРом. Вовсю добавляли шороху и шикарные пираты с Moon-records и BSA. Информационное поле, наконец, было перенасыщено.

Вообще это определение, "перенасыщенность", как нельзя лучше подходит к тому времени. На носу были знаменитые выборы и ветер Революции исправно свистал по нашим чердакам. Казалось, сбывается Летовский спич про "единый фронт"; мы, красно-коричневые, вместе с сибирским панком и вечными ценностями тогда были на одной стороне. В другую сторону катился на барже по муттер-Вольга окончательно дискредитировавший себя русский рок, объегоривавший доверчивых поселян своим "голосуй, или проиграешь".

Как вскоре выяснилось, не все то красное, что коричневое. Данное сочетание цветов могло существовать разве что в головах Лимонова и Дугина, или в популистских песнях Красных Звезд, но никак не в реальной жизни. Вот два эпизода.
Как-то в начале лета, имея в кармане пачку наклеек "Зюганову - ДА!" я неспешно перемещался по стриту, прицельно налепливая их на всяких видных местах.
В районе дома #41 я обнаружил большую компанию с желтым чемоданом, полным многогранных бутылочек тверского пива и гитарой, под которую они увлеченно горланили песни. Обнаружив там Леху Пенькова, директора фан-клуба Оли Арефьевой, я решил ненадолго прервать подрывную деятельность и утолить жажду. Чемодан был большой, бутылочек в нем - изрядное количество, так что ближе к вечеру я вдруг понял, что остался на ступеньках один, но почему-то с чужой гитарой. Только я собрался отправиться на поиски владельца, как ко мне приблизился наряд милиции. "Вас только не хватало..." - учитывая мое нелегальное по отношению к вооруженным силам положение, лишние встречи с сотрудниками правопорядка мне были вовсе без надобности. Как выяснилось, милицейские оказались не из нашей родной "пятерки", а из какого-то дальнего отделения, только сменились со смены и просто шли прогуляться и чего-нибудь выпить. Они попросили разрешения воспользоваться инструментом и принялись угощать пивом и водкой. Абсурдность ситуации заставляла внутренне хохотать: чувак в характерном прикиде и с предвыборной макулатурой на кармане бухает в самом центре Арбата с четырьмя мусорами, которые на весь стрит орут Янку, Летова и Алису. Разум подсказывал, что пора бы уже выдвигаться из такой теплой компании, однако остатки совести напоминали о необходимости хотя бы попытаться разыскать владельца шиховской фанеры.
Мимо, поздоровавшись и опасливо косясь на ментов, прошли два полузнакомых наци-панка. Был такой типаж тусовщика; недопанки, недоскины, как правило бомжеватого вида бритые личности, аскающие на выпивку даже у хиппи, но взмахивающие рукой в нацистском приветствии при любом удобном случае. "Твои знакомые?", спросил один из ментов и, получив утвердительный кивок, завопил: "пацаны, скины, идите сюда, не ссыте, у нас тут один из ваших!" Бритые застенчиво приблизились. Дальше пошло такое братание, такие вопли "слава России", что я, плюнув на несчастную шиховку, удалился, оставив нашедших себя друзей в стремительно надвигавшихся сумерках.
Вторая же история вышла не такой смешной.

В той предвыборной кампании коммунисты, оказавшиеся из-за упомянутой уже голосуй-баржи практически без средств окучивания любителей рок-музыки, принялись хвататься за всех, кто по их мнению мог воздействовать на публику посредством гитар и барабанов. Для этого был вынут из шкафа пропахший буквально за год нафталином "Русский Прорыв".
Задекларированный в свое время, как конгломерат оппозиционных творческих деятелей "Прорыв", по сути, являлся еще одной гастрольной вывеской Обороны. На разогреве мог быть Манагер, могла играть Инструкция, благо состав музыкантов был практически идентичен, но никаким "рок-движением" все это, конечно, не являлось. Народ ждал Летова, а уж как это подавалось - дело десятое.
Не в курсе, кому вообще пришла светлая идея вспомнить об этом движении применительно к выборам, возможно дело не обошлось без Мишина, но Москва оказалась заклеена характерными афишами, на которых среди какого-нибудь Огня или Русской Правды, ярко выделялись РОДИНА и ЧЕРНЫЙ ЛУКИЧ. Мероприятие должно было состояться на Рязанском проспекте, в ДК 40 лет Октября. Само собой, мы не могли пропустить такое важное событие в мире радикального рока. Вместе с Бедром, его приятелем Кроликом и Николя-ни-Дворя из нашей хипповой тусовки мы без опозданий прибыли в зал как раз в тот момент, когда пьяный в дугу роклабораторский Марочкин кричал в микрофон нечто вроде: "Русский Прорыв - мы прорвемся!"
Первым выступал Черный Лукич, под гитарные переливы Женьки Каргаполова выдаваший один за другим милые сердцу хиты. Звучало все это весьма умилительно, юные панки у сцены млели и практически не орали. Отыграв минут двадцать, Лукич попрощался с публикой. Не помню, кто сменил его, но самое интересное началось, когда на сцену вышел Манагер. С первыми аккордами Родины случилось такое, чего мы и предположить не могли; в зал устремились до времени незаметно сидевшие в амфитеатре скины. В одно мгновение толпящиеся перед сценой панки были рассеяны и избиты. Под речитатив скачущего привычным паралитиком Манагера бритоголовые выхватывали растерявшихся подростков, швыряли их в круг и давали волю своим докам и гриндерам. Мы вышли на улицу. "Товарищи, по-моему, это пиздец." - сказал кто-то. Да это он и был. Дальнейшее вспоминается фрагментарно; как мы принялись отлавливать разбежавшихся панков, как пытались вооружить их выломанной из забора арматурой и розочками избитых бутылок, как к нам присоединился какой-то хромой байкер с пистолетом, ругающий на чем свет Игоря Федоровича Дохлого, как мы, организовав-таки толпу человек в сто уже готовились штурмовать злосчастный ДК и как оттуда выбежала перекошенная от ужаса дамочка в узком "национал-социалистском" галстуке...
Громить ДК, впрочем, не стали, да и какой резон: пока проваландались, собирая по району побитых поклонников сибирского панка, мероприятие уже закончилось и оппоненты куда-то канули.
Я прошел в фойе, мраморный пол которого был залит кровью. Навстречу попался Манагер и тут меня окончательно прорвало. "Олег, ты чего?!" - орал я невиданному вовсе раньше человеку, - "Ты что, блядь, фашист?? Что вы наделали?!" "Да какой же я фашист, я их сам не люблю", растерянно отвечал он. До сих пор мне кажется, что тогда он мог прекратить этот проклятый концерт, хоть как-то повлияв тем самым на избиение младенцев.
Понятно, откуда свалились на головы панков бритые бойцы: как раз в то время начали набирать популярность в рядах футбольных фанатов Огонь и покинувшая резервацию Банда Четырех. Таков был гениальный, без шуток, пиар-ход Мишина - привлечь к локально-известным до этого коллективам новую публику, используя собственное увлечение футболом. В этом весь Костя: "...и рыбку съесть." Хотя таких результатов он, конечно, вряд ли ожидал.

Ужасным похмельем закончится вся эта предвыборная, как сказал бы Димка Талонов, шухаранция. Геннадий Андреич, по-сути победив, сольется в пользу Борисниколаича, которого, в свою очередь поддержит еще недавно восседавший с идиотским мечом на достопамятном фотопортрете Баркашов.
Вот тебе, Бабушка, и Единый Фронт.

В этой истории с выборами примечателен еще один момент: за весь девяносто шестой Оборона не даст ни одного концерта, не считая нескольких осенних акустических выступлений Летова, состоявшихся далеко не в центрах. В то время группа работала над записью двух новых альбомов, но вряд ли можно объяснить лишь этим внезапное равнодушие Егора к политической ситуации в стране. Плюющийся от одного вида ЕБН в телевизоре, объявляющий залы "на время концерта свободными от преступного ельцынского режима" Летов не сделал ничего тогда, когда имелись все шансы переломить этому режиму хребет.
Comments: Read 6 or Add Your Own.

Wednesday, February 28th, 2018

Subject:МОЯ ОБОРОНА 5
Time:8:38 pm.
Именно в те хипповые времена я и увидел первый раз Оборону живьем.
Произошло это на знаменитом десятилетии группы, в ДК Бронетанковых войск.

Вообще опыт посещения концертов был у меня крайне невелик, не считая нескольких мероприятий, на которых мне довелось играть и конкурса Загорской рок-самодеятельности под изумительным наименованием "Талант", единственным полноценным посещенным сейшеном оставался Крематорий, на который мы с мамой, Анной Сергевной, совместно сходили в ЦДЛ в конце 93-го. Все, в общем-то, понравилось, только было не очень понятно, зачем под спокойные Григоряновские песни нужно скакать, уподобившись горным козлам (а именно так вела себя публика). Я же ограничился в рокенрольном угаре тем, что уселся на спинку кресла, дабы разглядеть шляпу Армена Сергеевича из-за прыгающих силуэтов и картинно закурил сигарету.

О предстоящем декабрьском концерте мне довелось узнать из увиденной где-то афиши. Вообще в те времена визуальной рекламе предстоящих концертов уделялось, кстати, очень мало внимания, так что зачастую уполучить информацию о чем-то интересном, не будучи при том компонентом какой-то определенной тусовки, можно было лишь совершенно случайно.
Пропускать такое событие я, само-собой, не собирался, поэтому принялся окучивать Анну Сергевну на предмет прайса на билет. Искомая сумма была получена, но выяснилось, что Сергевна опять собирается составить мне компанию, так что в назначенный день мы совместно продвигались в сторону Красноказарменной.

Надо признаться, что облик среднестатистического поклонника ГрОб тогда был мне практически неизвестен, так как в Загорске панков не было, на Арбате, несмотря на всеобщую любовь к Обороне - тоже, поэтому видеть таких персонажей случалось мельком, что называется, раз два и обчелся. Теперь же этот пробел был восполнен на все 200 процентов. Чем ближе мы подходили к историческому зданию офицерского собрания, тем больше вокруг становилось личностей в булавках, шинелях, тельняшках и различных аксессуарах "с ним, родимым". Практически все они пребывали в разной степени опьянения и излучали агрессивный задор, выражавшийся в нестройном пенье и выкриках ХОЙ. Из толпы на кривых ногах вылетел внезапно знакомый Зуй, веселый молодой человек с повисшим на сторону ирокезом. "КИРЯ, ЁБ ТВОЮ МАТЬ!!", завопил он, погружая меня в объятия. Анна Сергевна хмыкнула. "Зуй, это вот мама моя", - представил я родительницу. Зуй сконфузился. "Ну что, панки, хой?", поздоровалась Сергевна.
Видимо, все увиденное и услышанное отбило у нее всякую охоту к посещению столь культурного мероприятия. "Ты иди, а я тут погуляю", сказала она. Никакие уговоры не действовали, так что дальше пришлось идти одному. Мы уговорились встретиться на трамвайной остановке, чтоб ехать потом ночевать к нашим знакомым.

У входа в зал и без того имевшая отрицательный заряд концентрация поклонников ГрОб достигла критической массы, вдобавок картину украсило неслабое количество ментов. Крякнув, я на всякий случай заправил свои самострочные клеша в сапоги, а бусы и ксивник - под свитер. Отступать было некуда.
Протолкавшись до окошечка кассы и обилеченный, я, подхваченный потоком, был энергично впихнут в зал, где на сцену как раз выходила Родина.
Незнакомый вовсе на тот момент с творчеством Манагера, я подошел поближе к сцене, по которой уже циклично скакал напоминавший паралитика человек. Из остальных музыкантов внимание мое привлек бородатый светловолосый гитарист, лицо которого выражало какую-то страстную разнузданность. Назвать то, что вырывалось из порталов звуком, мог бы, наверное, только глухой: среднечастотный гул эпизодически взрывался чудовищным лязгом тарелок, в котором вязли монотонные вскрики фронтмена. О чем пел тогда Манагер узнать не представлялось никакой возможности.
Высокий темный зал офицерского собрания был еще довольно пуст, группки панков шлялись взад-вперед, не обращая особого внимания на камлания человека на сцене, однако толпа резво прибывала. Отгремев свое, Родина удалилась, атмосфера стремительно принялась накаляться, воздух задрожал от бесконечных воплей "ЕГОР-ЕГОР-ЕГОР" и тут на сцену вышла Оборона.
Произошедшее вслед за этим с трудом поддается описанию даже сейчас. Пространство зала, казалось, на мгновение изменило геометрию и вместо правильного параллелепипеда превратилось в тугой мешок, извергающий массу наподобие переполненного желудка. Фанаты ринулись к сцене.
Обалдело вслушиваясь в рев порталов, мощность которых, впрочем, никак не могла состязаться с тысячеротой глоткой публики, я прислонился к колонне пытаясь осмыслить происходящее. Из раздумий вырвала какая-то герла, молча протянувшая мне литровую бутылку водки, на дне которой оставалось еще граммов 150. Засадив их винтом и поблагодарив кивком благодетельницу, я направился к сцене.
Найдя оптимальную точку, с которой, с одной стороны, можно было хоть как-то рассмотреть происходящее, а с другой - не быть сшибленным с ног человеческой массой, я принялся внимать. Глазам представился человек, в котором с легкостью можно было опознать Егора Летова. Несмотря на общий звуковой шквал, слова песен удавалось разобрать, но слова-то были известны и так, а вот Летов увидан впервые. Его жестикуляция смахивала на уже рассмотренного Манагера, но имела еще большую и от того жутковатую механистичность. Казалось, ожившая очкастая кукла перемещается в одной ей известной закономерности, управляя беснующимся перед ней стадом. Все это здорово напоминало какой-то продиравший морозом по коже ритуал. К счастью, довольно часто "кукла" очеловечивалась и тогда на сцене материализовывался тот самый, знакомый по плакатам, значкам и фотографиям в Контре Егор. В толпе же никаких позитивных изменений не происходило, наоборот, создавалось впечатление, что единовременно загипнотизированные в самом начале фанаты все дальше теряли облик и остервенелый их вой не прекращался ни на на секунду, но с каждой же секундой усиливался. В какой-то момент панки принялись раскачивать правый портал. "Сейчас же пищалки полетят им на головы", ужаснулся я, но все обошлось, видимо кто-то из техников удержал готовые сверзиться в толпу колонки.

Концерт пролетел очень быстро, выступление Обороны, как мне кажется, не продлилось и часу. Кое-как выбравшись из зала и продравшись сквозь довольно орущих у ДК панков, я отыскал Анну Сергевну. "Что тут было! За ними милиция гонялась, а они от нее бегали!", делилась впечатлениями она. Мне же делиться было не чем, я даже не понимал, понравилось мне все произошедшее, или нет.

Действительно, реальность объективно продемонстрировала всю степень заблуждений. Не такого контингента я ждал и уж тем более, не такой его реакции. Что там робкие джейраны, прыгающие под Безобразную Эльзу, налицо имелось ярко выраженное коллективное бессознательное и феномен этот мне еще предстояло изучить. Центром был Летов, в таланте которого я лишний раз убедился, удивительно было другое: это не было частью шоу в обычном понимании, здесь обладающий чудовищной силы харизмой человек, при том явно это осознающий, совершенно сознательно питался и управлял деструктивной энергией толпы. А что самое интересное, - складывалось впечатление, что им-то тоже кто-то _управляет_.
Что касалось музыкальной стороны события, то и здесь все вышло далеко не однозначно. Мне, мыслившиму привычным штампом "звук альбома = звук группы", был вовсе не понятен на тот момент возврат к панковскому звучанию, которое, будучи помноженым на отвратительный аппарат не позволяло слышать музыку вовсе. Я же ожидал, пусть и не такую объемную, как в записи, но все-таки - психоделию, заложенную в Прыг-Скок и расцветшую буйным цветом на Сто Лет Одиночества. Но, вместо восседающего за электроорганом Кузьмы, Нюрыча с тамбурином и скрипкой или каких-нибудь еще завернутых в ревер гитар, была типичная стена звука, недотягивающая впрочем до привычного саунда ГрОб-рекордз по плотности.
Загадок и вопросов теперь было предостаточно.
Comments: Read 2 or Add Your Own.

Subject:МОЯ ОБОРОНА 4
Time:8:32 pm.
Тем временем я предпринял очередную (и последнюю) попытку получить хоть какую-то бумажку об образовании, на спор с папашей поступив в техникум Игрушки, на специальность художника-оформителя. Основную ценность этого учебного заведения представляла непосредственная близость пивной, расположенной аккурат в историческом здании со Студией Звукозаписи. Персонажи, поступившие со мною, сдавшим кое-как вступительные работы, не впечатляли; постхудшкольные юноши и девицы, не имевшие никакого понятия о РОКЕ, ПАНКЕ и ХИППИЗМЕ трудолюбиво тянули планшеты в перерывах и на призывы зайти в диагональном направлении и выпить по кружечке не реагировали. Мне же, в свою очередь, было крайне нудно рисовать облезлые гипсы.
Дабы как-то себя развлечь я, цыкнув на старосту, уходил с половины занятий и шел слоняться, благо сентябрьская погода была прекрасной, городской парк еще не был подарен черным монахам, а пиво и курево я мог приобрести вместо обеда. В один из таких изумительных дней произошло _чудо_. Сейчас я уже и не могу назвать это другим словом.

Направляясь в сторону парка, возле Вечного Огня я обнаружил странного персонажа - облаченного в какой-то драп парня, обладающего бородой и хаером. Драповая личность меланхолично разглядывала памятный барельеф.
- Браток, а ты откуда? - окликнул я его.
- Из Москвы, приехал посмотреть ваши края.
- А ты чего это... Хиппи?
- Ну, так...
- А чего слушаешь?
- ГО.
- О! Пошли в гости?
И мы пошли. Парня, если мне не изменяет память, звали Серегой. Было ему за двадцать и мой восторженный гон он слушал с должным элементом сарказма. Представив гостя маме, которая накормила его обедом (какое же еще количество народу ей предстоит кормить!) мы с личностью удалились в мой спальный пенал, который представлял собой комнатуху площадью четыре квадратных метра, где, кроме кушетки, находились какие-то ошметки аппарата. Естественно, незамедлительно были запеты песни и тут, к моему изумлению, Серега принялся методично поправлять меня в столь тщательно подобранных мною аккордах. Когда же я спросил его, какие еще вещи Обороны он знает, то выяснилось, что ВСЕ. Обалдело я извлек общую тетрадку и далее, в течение наверное нескольких часов, трудолюбиво их расписывал.
Потрясенный, я сказал: чувак, а давай ИГРАТЬ?
- Что? Его, родимого?
- Да хоть и так!
- Не, смысла нету.
Вечерело и я пошел провожать нового друга на вокзал. На вопрос о телефоне Серега, улыбаясь, сказал просто: "Не дам, зачем тебе? Ты еще звонить будешь."
И уехал. Больше мы никогда не встречались, хотя кажется и сейчас я узнаю его в любой толпе. Удивительно, что ни в хиппейной Системе, ни в условно-обороновской компании мы так и не пересеклись, хотя там были знакомы все. Теперь мне кажется, что это был _ангел_.

Скучные дни продолжались. От нехрен делать я принялся захаживать в Бомжатник - привокзальное обиталище юной металлической женщины Наташи Ебанько, знаменитое количеством единовременно проживавших там собак и отметившихся на хозяйке местных неформалов. Как-то вечером Наталья сказала: "а поехали завтра в Москву, искать мЕталов?" Честно сказать, от скуки и одиночества готов я был ехать уже хоть к волку в жопу, благо грубо подведенные карандашом Наташины губы предположительно сулили если и не неземное прижизненное счастье, то хотя бы тихую гавань среди собачьего поголовья. Потому и попер, на следующий день под посыпавшимся снежком, в очередной раз вместо игрушечного технаря, в сторону вокзала. На месте выяснилось, что вместе с нами искать металов отправляются Леха Дэт и моя овчароподобная собака Алиса, на тот момент отданная Наталье на дрессуру. Против участия в наших поисках этих двух персон я был весьма, но Натальина упёртость имела качества бетонного постамента. В ларьке были приобретены водка и лютый портвейн Анапа, а на Алису нацеплен строгий ошейник, чтобы она не искусала робких москвичей. Леха Дэт, со своими розовыми спортивными портками и футболкой Слейер, напяленной поверх свитера, в ошейнике не нуждался.
Саданув пресловутой Анапы, мы довольно быстро долетели до Трех Вокзалов. Там нас ждало первое препятствие в поисках металов: с собакой в метро нас пускать отказывались. Пришлось спешно изобретать, что это щенок и брать великовозрастную дуру Алису на руки. Затем мы, по наводке Натальи, поехали в магазин "нотки", который являлся по ее твердому убеждению главным оплотом всей металлургии страны. Как в эти нотки попасть, Наталья не имела конкретного представления, но здесь помогла моя недюжинная память, потому что именно в Нотах на Неглинке я и приобретал свой подержаный полуакустический бас. В самом магазине мы никого интересного не обнаружили, но попавшийся неподалеку чувак Сева (!), в огромных ботинках от фабрики экспериментальной обуви, щедро допив наш портвейн на крыльце ЦДРИ, пояснил, что нам совершенно необходимо ехать на Арбат, где уж точно есть и металы, и все остальные необходимые граждане. Вслед за Севой нарисовался красивый, сатанического вида фраер с пентаграммой, которого Наталья принялась поить нашей водкой, что вызвало живое негодование Дэта.
Кое-как мы добрались до Библиотеки имени Ленина. Пройдя насквозь Арбатскую поднялись наверх и, в замешательстве, тормознули парочку; рослого парнягу в косухе и девицу с ручной крысой, с задолбавшим уже вопросом "...а где здесь..." На что нам было сказано: идите к Бубликам, там - все. Персонажем был Леха Индеец, а его спутницей - Маринка (системные мои мама и папа, привет!)
Чем ближе мы приближались к указанной точке, тем больше изменялась реальность. Вокруг, будто с фотографий из журнала Америка, возникали ХИППИ. Казалось, я угодил в кинохронику, хотя, на самом деле просто - ДОМОЙ.
От всей этой эйфории мы с собакой Алисой еле успели на последнюю электричку, а смертельно обидевшиеся на меня за предательство металла Ебанько и Дэт испарились куда раньше. Повезло.

*

Арбатская тусовка того времени примечательна тем, что средний возраст хиппующего контингента редко превышал восемнадцать, в основном же стрит наполняли школьники старших классов и первокурсники. В этом был, как я сейчас думаю, огромный плюс: пока умудренная жизнью олда развлекалась продуктами распада солутана или обкуривалась до усёру шалой на флэтах, пионеры на стриту тешились копеечным сухим вином, потому что приобретение иных напитков в ту пору не имело экономической целесообразности. Парадоксально, но граната приличного грузинского или молдавского сухача стоила чуть дороже бутылки пива и раза в три дешевле требовавшей такой совершенно непозволительной роскоши, как закуска, водки.

Были мы постоянно голодны, в своих прикидах из позавчерашнего детства выглядели, как чокнувшиеся на бисерной бижутерии бомжи, в головах наших бурлила чудовищная каша, но мы были счастливы. В тот момент устойчиво наблюдалось существование даже не двух, а как минимум трех параллельных миров; назревавшего, как золотой прыщ, мира капитала, сверкавшего в ста метрах от нас на Калининском, одновременно несущегося под откос унылого мира предков и нашего - c парадными без замков, мира песен, вина и бесконечных разговоров. Конечно, наш уделывал одной левой все остальные.

Обычный арбатский день проходил так: во второй его половине шорох шагов прохожих помаленьку разбавлялся легким звоном колокольчиков для донок. Стоившие смешных даже по нищим хипповым меркам денег, они перекочевывали с прилавка соседнего с Бубликами магазина Охотник на наши джинсы. Черно-белую картинку пешеходного движения начинали разбавлять яркие пятна вельвета, бус и вышивок и откуда-то со ступенек парадного уже раздавались аккорды нестроящей гитары. К вечеру эти одинокие маяки сливались в одно большое разноцветное и многозвучное колесо, like a rolling stone перекатывающееся из конца в конец Арбата, а в случае холодов влетающее в парадные. В иной вечер их, парадных, даже и не хватало; на всех этажах толпились дети цветов количеством сотни под полторы, сверху неслись Битлы, снизу - Крематорий, а со средней площадки хором гремела Оборона. Тетрадка с Серегиными аккордами делала свое дело. Коля Глюк, поднимаясь по лестнице, при виде меня задушевно восклицал сакраментальное: "Друид, давай... Егёёра!" И мы давали.

К тому времени анархическая компонента мышления помаленьку вытеснялась различными радикальными идеями. Далеко не на последнем месте виной тому была знаменитая "Программа А", в эфире которой Летов на всю страну заявил о смене ориентиров и торжестве коммунистических ценностей, да и юный постсоветский капитализм безусловно добавлял градуса тотального несогласия, так или иначе требующего выражения. К примеру, Илюха Леголас (которого, вместе с мамашей, каким-то чудом не расстреляли на том самом стадионе около Дома Советов) в знак протеста плевал (слюной) на норковые шубы богатеньких дамочек.
Самой передачи я не видел, но на следующий день мама сказала: "посмотрела я вчера на твоего Летова. Ну и мудак." (после этого заявления стал выражаться матом дома.) Аудиозапись эфира Макс Еремян осуществил на свою Электронику-302, так что через несколько дней мне удалось с ней ознакомиться. Ничего такого мудацкого я, честно сказать, там не обнаружил, не покатила только песня про "новый день", показавшаяся довольно синтетической. С "политической" же точки зрения задорный треп Летова на тот момент был вполне верен, так что я принялся исподволь подыскивать контакты упомянутых в интервью движений. Почему-то координат боевых отрядов товарища Эдуарда не имел никто из тусовки, а вот телефон базы РНЕ один хиппейный знакомец мне подогнал. "Единым фронтом... Анпилов... Баркашов..."

Однажды гулянка на стриту затянулась и я внезапно обнаружил себя в компании паренька в шинели, с которым мы шли куда-то по заснеженным трамвайным рельсам, во весь голос распевая Янку. Помнится, собирались в гости к какому-то Винталику, до которого не удалось дозвониться. Время было позднее и мы отправились вписывать меня к однокласснику шинельного юноши, по дороге обсуждая наш завтрашний дебютный визит к баркашовцам.
Одноклассник, проживавший в неимоверно загаженной квартире сталинского дома, оказался бледным от недостатка первитина еврейским мальчиком, делящим этот запущенный кров с очень грустной еврейской мамой и готовящейся отбросить коньки бабкой. Пока молодые люди обсуждали проблематику трансмутаций при тотальном дефиците кристаллического йода, мама грустно кормила меня жареной на сковородке питой, извиняясь, что кушать больше нечего. Милая тетя, тогда твоя пита была круче любых разносолов.
Наутро, выспавшись на диванных подушках, я зашел за своим новым соратником в соседний подъезд. Открыла мне пухлая родительница, которая, не разделяя вовсе боевого настроя своего отпрыска принялась рыдать, умоляя не связывать ее ребенка с радикалами. Пришлось сконфуженно откланяться и отправляться в поход одному. Доехав по предварительно полученной по телефону информации до Новогиреево, в центре зала я обнаружил небольшую толпичку, возглавляемую подтянутым молодым человеком в камуфляже, украшенном характерными нашивками. Дождавшись прибытия еще нескольких новобранцев мы кое-как построились попарно и двинулись наверх. По дороге я принялся задавать камуфляжному герою вопросы, суть которых сводилась к взаимоотношению РНЕ с другими фракциями.
- А вот как вы с Лимоновым?
- С каким еще Лимоновым, на хер он нужен?
- Ну как же, вот Летов говорит про единый радикальный фронт...
- Егор? Да Егор много чего пиздит! - рассмеялся баркашовец.
Беседуя подобным образом мы дошли до какого-то пруда в парке, где в здании, напоминавшем лодочную станцию и располагался штаб настоящих националистов. Я принялся рассматривать украшающие стены листовки, все больше понимая, что угодил к банальным фашистам. Больше всего мне не понравился фотографический портрет самого Баркашова, картинно опиравшегося на рукоять нелепого двуручного меча. "И чего я тут забыл? Чушь же какая-то..." - мелькали унылые мысли.
Наконец нас построили в шеренгу и принялись по очереди спрашивать имяфамилию, национальность и цель вступления в ряды. Дошли и до меня. Националисты скептически разглядывали мои клеша, патлы и бусы, однако я оказался расово полноценным (они даже милостиво закрыли глаза на часть цыганской и польской крови) и мне было предложено подстричься, привести себя в порядок и приходить уже в качестве полноценного бойца. Куда больше повезло стоявшему рядом молодому армянину, у которого в довольно грубой форме осведомились о том, что он здесь забыл.
Мы шли обратно к метро и армянин страшно негодовал. "И щто, еслы я армянин, я - нэ русский? Я - нэ патриот?!", возмущался он. Я сочувственно кивал, понимая, что больше к веселым молодцам не поеду ни за какие коврижки. Желание знакомиться с другими радикальными движениями тоже стремительно таяло, "да они, по ходу, все такие же ебнутые".
На том и закончилась майн кампф.
Хотя, вот еще одна забавная история. Той же зимой я шел поздно вечером по Загорску и случайно встретил Леху Горына, человека из Мусоропроводовского окружения. Уже в те времена он сильно пил и изрядно торчал. Почему-то он попросил меня пройтись с ним по городу, на что я согласился, тем более, что нам было по дороге. Мы купили бутылку водки и около вокзала он настойчиво начал предлагать зайти в гости к ним в спортзал.
- Какой еще спортзал, Леха?
- Ну тут. Наш спортзал такой.
- Это какой "такой"?
- Да уж пришли, давай, в тепле посидим.
В дореволюционном двухэтажном доме на проспекте Красной Армии, в полуподвальном помещении, при тусклом свете лампы я увидел незнакомого, небольшого роста, мужика, перетянутого портупеей и до крайности знакомые листовки на стенах. "Ты куда меня притащил, Горын? Ты охерел, это же баркашовцы, не люблю я их!", шипел я. "Да нормальные ребята, я с ними тут уж давно, это вот - Олег."
Олег, отрекомендовавшийся как Чернорубашечник, оказался командиром Загорского отделения РНЕ. Он гостеприимно предложил присаживаться, мы выпили по стопке и Горын незамедлительно отключился.
Дальше состоялся приблизительно такой разговор:
- Олег, а вот скажи, чего ты насчет евреев думаешь?
- Ну чего... Они, конечно, евреи, враги, всю кровь выпили.
- Ну так что же, все-таки?
- Ну ты понимаешь, у меня их столько знакомых... Как их убивать... Дам очередь над головой, чтоб убежать успели, да и всего делов. Пошли, я тебе приемчики покажу?
В подвале действительно имелся условный спортзал - обитая ковролином комнатушка, где Олег принялся демонстрировать мне какие-то основы самообороны. В этот момент в комнату вломился Горын. "Ты чего его трогаешь?!", взревел он и кинулся на командира, который был несколько трезвее, так что урок боевых приемов был преподан весьма наглядно. Пришлось умывать Леху от кровищи, попутно выговаривая Олегу, что он совершенно зря так перестарался.
Командира я больше не видел, а Горын потом загнулся то ли с перепоя, то ли с переторча.
Comments: Add Your Own.

Subject:МОЯ ОБОРОНА 3
Time:8:29 pm.
За первое учебное полугодие десятого класса я зашел в школу, как мне кажется, раз двадцать максимум, из них пару раз - на дискотеку и на какую-то предновогоднюю посиделку, где декламировал стих про то, как в поле растет молочай.
Получив табель с полугодовыми отметками и увидев в нем восемь двоек и две неаттестации, я с облегчением пошел домой.

Ближе к весне дела в Мусопроводе окончательно обрели характер тотального пьянства а я, в свою очередь, устал от попыток переводить подобные упражнения в осмысленную музыкальную деятельность. В результате репетиции прекратились вовсе, я же принялся захаживать в места октябрятского детства, на ту самую Рабочку, о которой шла речь в самом начале. Первый раз меня затащил туда Мозга - Паша Михайлов, мотивировав это тем, что там парни тоже играют на гитарах. Действительно, на люках около школы #19 сидела довольно большая компания каких-то веселых малых, от одного из которых Мозга тут же получил пиздюлей. Перед этим он успел представить меня главному, Лехе Свиридову и мы незамедлительно принялись демонстрировать друг другу познания в первых, вторых и третьих блатных и перечислять друг другу известные песни. Свирид, "король Рабочки", был хорошим парнем, несмотря на общую гоповатость своих подопечных. В разборках был справедлив, а солидные габариты и немалая физическая сила позволяли ему оставаться неизменно добродушным.

У этой компании тоже имелся клуб, который назывался просто - Дом, двухэтажная расселенная развалина с печным отоплением, прямо напротив Юных Техников, в которых я когда-то пытался ходить ради авиамоделизма (каковой, кстати, Мозга там до сих пор преподает).
Несмотря на то, что как таковых панков в компании не было, да и с Кировскими хиппанами их роднила только скорость наезда на незнакомцев, тусовка Дома мне нравилась, можно было под треск немилосердно дымящей печки гонять крепкий чай, сваренный в чайнике из моего сарая, пить вино, трепаться обо всем подряд и петь песни. Репертуар Свирида сводился к Кино, весьма странной версии песни про Фантом, еще каким-то дембельским пустякам и всяким шуткам, вроде "ты приходи ко мне на баню, я тебя оттарабаню", так что мои Обороновские запасы пришлись как нельзя кстати. Было забавно наблюдать, как накрашенные и начесанные подруги рабочкинских гитаристов-песенников трудолюбиво переписывают в тетрадки "Русское Поле" или "Зоопарк" под мою диктовку. "Ты разборчивей пиши!" - цыкал Свирид Катьке. Потом я расставлял аккорды на этих списках, попутно показывая парням новые. В общем, в какой-то мере, на тот момент я был преподавателем этакого оригинального КСП. Имелась даже печка, лыж не хватало.

Были в этой гоп-компании, кстати и два любителя рока - мой одноклассник по начальной школе Димка Русанов, на тот момент страшный фанат Кинчева и Пашка Астраханцев - не будучи никаким панком, тем не менее весьма уважавший ГрОб. Как раз с Астраханцем мы и отправились однажды погулять ясным апрельским днем. У нас имелось какое-то количество портвейна и бутылка водки в формате чебурашки. Пройдя насквозь ряд девятиэтажек, мы форсировали ручей и забрались на солнечный пригорок у заброшенного кладбища, именуемого в Загорске "старым". Солнце припекало, снега почти не осталось, беседа была неторопливой, а вино - крепким. Нахлобучило нас так, что мы даже не стали открывать водку, а еле-еле потащились обратно, при том я попутно умудрился скатиться вниз к ручью. В городе мы распрощались с Астраханцем до вечера, собираясь поужинать уцелевшей поллитрой и я бесцельно пошел по центральной улице в сторону библиотеки. Портвейн звучал в голове раскидистыми аккордами, птицы галдели в кронах лип и тут мой размазаный взгляд уперся в приближающуюся девицу, лоб которой был перетянут тряпкой, испещренной литерами "А". Поняв, что дело тут не просто так, ибо нормальные девки головы черными тряпками не вяжут, я остановился и, дождавшись приближения неопознанного объекта, вопросил: "Аквариум?? Гребенщиков?!" Девица заулыбалась и закивала. Еще немного сфокусировав зрение и мозги я уже не спросил, а скорее требовательно проорал: "АНАРХИЯ?! ЕГОР ЛЕТОВ?!!" Девица заулыбалась и затрясла головой куда как с большей амплитудой.
Выяснилось, что барышню зовут Алина, учится она на художника, действительно является панком и ей девятнадцать лет (пришлось врать, что мне - восемнадцать). Дошли с ней до той самой квартиры на Рабочке, допили остаток портвейна и хотели было посягнуть на Астраханцевскую водку, но совесть взяла свое и поллитра товарища осталась нетронутой. Попев песен под аккомпанимент пресловутой маминой гитары, под которую я когда-то орал про свободу, мы отправились обратно в центр, уговорившись встретиться на днях и попить пивка.
"БАБА - ПАНК!" - изумлялся я по дороге на Кировку, "бывает же такое!"
Учитывая упомянутый уже информационный голод, легко можно себе представить, какой силы был в те времена голод ОБЩЕНИЯ. Найти единомышленников было нелегко и среди парней, а уж среди девчонок - фантастика!

Пива мы, действительно, попили, причем закуской послужил притащеный Алиной вискас, прекрасно, по ее словам, годящийся для этого дела. Впервые увиданные мною сухарики, напоминавшие своим видом экскременты какого-то небольшого ископаемого животного, на закуску годились слабовато, но неплохо перебивали мыльную пену "Очаковского". Расплатой за такие гастрономические эксперименты была поразившая меня неимоверная пищевая аллергия.
Свои прогулки мы продолжили и дальше, я помаленьку знакомил барышню с местной музыкальной тусовкой, водил на Дом и вообще выходило, что мы, вроде как, _гуляем_. Правда, на горизонте маячил серой тенью некий Вовочка, проживающий в Москве и являющийся официальным Алининым кавалером, но воспринимался он каким-то фантомом. "Где та Москва?"

Интересный момент: чем больше я тогда получал доступа к музыке, которая, по идее, стилистически принадлежала к условному "панку", тем меньше мне этот панк хотелось слушать. Алина, допустим, балдела от ФРОНТ242, утверждая, что это тоже панк, а на меня все это пиу-вжж действовало, как рвотное. Все больше меня манили недавние дали отшумевших шестидесятых и тут...

Возможно именно от Вовочки барышня и заполучила кассету с НОВЫМ АЛЬБОМОМ ГО. Тело кассеты было оформлена весьма художественно: красивая надпись черным маркером ГрОб, пробитые каким-то гвоздем дырки, с растекающимися вокруг красными потеками лака для ногтей, изображали кровь, брызжущую из пулевых отверстий, одним словом - красота! Презентация альбома, носившего вычурное название Сто Лет Одиночества состоялась дома у Алины, который находился, что интересно, строго по диагонали от штаб-квартиры Мусоропровода. Сдался мне этот Северный.
Первым делом из динамиков китайской мыльницы раздался какой-то гулкий удар явно кухонного происхождения, а потом началось невероятное: та самая СВОБОДА, которая никак не давалась мне в руки, гремела и переливалась через край, а вслед за ней тягуче тянулась колыбельная из недавнего детства - ЕВАНГЕЛИЕ.
Кассету я тут же унес, молниеносно попрощавшись с подругой, на Рабочку и там подверг всестороннему изучению на аналогичном китайском кассетнике. Результат исследования был удивительным; это была Оборона и, в то же время, вовсе не Оборона. Было понятно, что это точно не панк, но что-то забытое и теплое пульсировало в этих извивающихся аранжировках, то ли Битлы, то ли Криденс, то ли Jesus Christ Superstar, то ли еще что-то, слышанное давным-давно с бобин катушечного магнитофона.

В то время я умудрился внезапно играть в останках "группы акустического рока Чай", носившей уже не менее идиотское и претенциозное название Вуден Бридж (за что, кстати, был подвергнут наезду с попыткой мордобоя от приревновавшего Дини) и, параллельно, репетировать подозрительные кабацкие вещи у Андрюхи Ожаренкова, по прозвищу ШалалУла. Репертуар Бриджа состоял из Григоряновского Хабибулина и авторского материала Сиши Тарева, а Шалалуловский и вовсе являлся чистым блатняком про "брейкданс на левом яйце".
С музыкальной точки зрения, от Бриджа не было никакого толку, кроме парочки тухлых концертов, один из которых был увековечен на Алинин фотоаппарат. Самой динамично исполненной вещью этого коллектива, что показательно, была Все Идет по Плану, врезанная на предконцертной репетиции, устроенной на моей террасе; плюющиеся от одного упоминания Обороны музыканты рубились так, что терраса та еле выжила.
От Шалалулы же (обитавшем в избушке еще на триста метров по диагонали от дома Алины) мне досталась изрядная пачка бобин и пластинок, и многочисленные нотации про "культуру исполнения". Интересно, но факт; чем сильнее лабух гудит, тем больше он трет про эту самую культуру.
Как-то раз, когда мы сидели летним вечером у него в конуре, в окно постучала довольная и поддатая Алина:
- Пойдем ко мне! Там, правда, Вовочка приехал, но это ничего!
- Ну, пойдем... - сказал я без особого энтузиазма и спрыгнул во двор с подоконника.
В подъезде барышня внезапно припала ко мне со словами: "а теперь поцелуемся, пока Вовочка не видит." Тут что-то внутри у меня щелкнуло и, довольно резко ее отстранив, я проскрипел: "ну уж нет, пошли к Вовочке, а так -я не могу." Алина как-то напряглась и мы поехали на лифте вверх.
Вовочка оказался длинным, нескладным и милым, хотя и несколько истеричным, парнем лет двадцати. Попели каких-то песен и я отправился восвояси, по дороге пытаясь осмыслить произошедшее. Становилось понятным, что_гулять_ больше, наверное, не выйдет.
И действительно, несмотря на последующее расставание Алины с этим самым Вовочкой, не вышло. Я, стремительно откатывающийся все дальше назад, к Битлам и хиппизму, вряд ли подходил на роль парня такой клевой панковской девахи.
Спустя полгода мы встретились в электричке в которой я, уже увешаный всеми хиппейными атрибутами, ехал на Арбат. Девушка выглядела цивильно и ничего теперь не выдавало в ней панка.
- А глаза у тебя все такие же... - процедила Алина.
- Это какие? - поинтересовался я.
- Ну такие. ЧЕЕСТНЫЕЕ.
"Вот и поговорили."
Comments: Add Your Own.

Subject:МОЯ ОБОРОНА 2
Time:8:13 pm.
Отдельного упоминания стоит качество тех самых записей: при наличии отсутствия должного технического обслуживания магнитофонов не только у частных владельцев, но и в упомянутых Студиях Звукозаписи, и без того не лучший саунд Обороны дополнительно облагораживался различными спецэффектами, самым клевым из которых было увеличение скорости воспроизведения фонограммы, что только добавляло задору. В результате нескольких же перезаписей на таких машинах довольно инфантильный хардкор ранних альбомов превращался практически в speed-metal, а Летов начинал голосить весьма заливисто, с эдаким pitch +0.5. Из-за этого Прохор Селиванов, например, заполучивши от Сани Таскина необходимую кассету вообще поначалу был уверен, что это Таскин и поет: в пучинах скоростного забоя балдежом реял пронзительный Буратино.
Что интересно, появившиеся в продаже винилы имели приблизительно такое же ускоренное звучание, так что некоторое время спустя, во время зенита славы ХОР-рекордз я, приобретя несколько ремастеренных релизов был страшно разочарован: какого хера так занизили скорость, где весь драйв?!

*

Главным, наверное, в то время для меня действием, был внутренний отход от задушевного Кировского хиппизма и осознание себя ПАНКОМ. ПАНК же в моем представлении был движением таких, как я: много читать (а читал я все подряд, недаром же на спине моей джинсовки была шариковой ручкой нарисована обложка Дюрренмата, представляющая собой картину "Музицирование скелетов"), лазить по промзонам и заброшенным домам, бухать и жить _не_по_правилам_. Я был уверен, что чуваки из Обороны поступают также, а иначе зачем вся эта "колючая проволока и ваще"?
Конечно, были попытки слушать и разный другой "панк", например Лаэртского или какой-нибудь Монгол Шуудан, но, что называется, не канало: первый казался бледным и попсовым эпигоном Григоряна, компенсирующим свою бледность матюгами и похабщиной, а вторые - частушками. Да так и было, чего уж.

Самым сильным тогдашним обломом в поисках ПАНКА были две записи: Автоматических Удовлетворителей и Sex Pistols. АУ, на сторону "B", я записал в той самой Студии Звукозаписи (на стороне "А" была Некрофилия). Пистолз же просто купил в магазине Радиотовары, зайдя туда случайно. Правда, пришлось бежать домой за рублем, именно столько стоил продукт польских пиратов. Каково же было мое изумление, когда столь прославленные в уже появившихся рок-энциклопедиях Удовлетворители оказались глуповатой, вовсе не актуальной на тот момент, социальной сатирой ("Рэйган-провокааатор? Да какой, на хуй, Рэйган?!") а легендарнейшие Пистолз просто - банальным мажорным рокенролом, да еще и с каким-то гопником на вокале.
Про Пистолз, кстати, я узнал вовсе не из рок-энциклопедии, а из оранжевой КонтрКультУр'ы, которая окончательно убедила меня, что ПАНКИ - это люди, которые читают книжки, шляются по местам разной степени урбаничности и люто ненавидят любые правила, а вместе с правилами и все, что по этим правилам существует, то есть весь окружающий их мир.
Попал этот оранжевый номер ко мне следующим образом: осенью девяносто третьего, шляясь по мокрому вечернему городу, я встретил Диню Пыхчеева.
Как уже говорилось, Диня слыл панком и лидером группы Мусоропровод. Несколько раз я до этого уже с ним пересекался, каждый раз изумляясь его отмороженному виду; белому, с бритыми висками, хаеру (по бытовавшей легенде, этого хаера боялась Динина школьная училка - "будто там кто-то ползает", - говорила она), шинелеобразному пальто и общей, как сейчас бы сказали, _упоротости_. Тем вечером мы внезапо разговорились и решили зайти бухнуть в "каморку", репетиционную точку трикотажной фабрики, где досиживал последние дни некий ВИА, имевший на тот момент запоминающееся наименование Соблазн. Через третий стакан невнятного ликера польского происхождения мне было предложено играть на басу, а после четвертого состоялась первая репетиция на неподключенных местных музимах.
Домой я пер на кривых ногах, но ощущение было такое, что практически лечу. Кажется, кричал ХОЙ.

С началом репетиций с Мусопроводом (что расшифровывалось, между прочим, как "проводить ментов") подкрался конец моему образованию. Надо признаться, что избавиться от меня родная школа #22 порывалась еще весной, когда на выпускной линейке радостным голосом мою фамилию зачитали в списке покидающих гнездо девятиклассников, но тогда я удивился и (из принципа) взбунтовался - зашел к директрисе и заявил, что хочу продолжать учебу.
Лето выдалось превосходным. Вспомнил одну историю: как то раз, очень ранним утром, я шел от Селиванова, с которым в ту пору мы могли запросто трепаться сутки напролет. В руках моих было по свежеподаренному Прохором противогазу, а третий противогаз я напялил на себя, благо он был без фильтра и дыханию особо не препятствовал. Навстречу шла одинокая и весьма задумчивая девушка.
- Простите, не подскажете, сколько времени? - пробубнил я из недр резиновой хари.
- Половина... (тут девушка подняла взгляд на меня) ....пятого, ОЙ! А почему вы в противогазе?
- Скоро война. Спасибо.
После лета, началась не менее превосходная осень: в моей противогазной, опять-таки, сумке, с намалеванным черной масляной краской знаком Анархии, одиноко болтались изрисованная лозунгами тетрадка и какой-нибудь дежурный учебник, пустоту же прекрасно дополняла бутылка Анапы или Сахры. На ремне этой сумки, в октябре, Вольдемар Ежков красной и синей шариковыми ручками художественно изобразит триколор, выглядящий очень смешно из-за защитного белого цвета. Можете сами попробовать раскрасить. Символизировал этот триколор протест против реформации коммунизма, именно так подавалась вся история с Домом Советов. Впрочем, на политику нам всем было положить; все, что происходило вокруг, как раз идеально подходило под понимание Анархии, а то, что где-то там делали Руцкой, Руслан Мембраныч, Анпилов или выставляющий себя им противовесом Ельцын, воспринималось как абсурдные дрязги обломков Совка.

Репетировал Мусоропровод на квартире у Дини, расположенной в панельной девятиэтажке Северного поселка Загорска. В мои обязанности входили игра на басу, обеспечение процесса звукозаписи и походы в ларек за спиртом Рояль. Выглядело это примерно так; часов в девять утра я, навъюченый полуакустической бас-гитарой системы музима чесал на остановку автобуса-скотовоза за номером 2. Протошнив через весь город "двойка" доставляла меня как раз к оплоту Загорского панка, где, поднявшись на пятый этаж я принимался звонить в дверь, а если звонки не помогали - начинал в эту дверь колотить. Рано или поздно из двери высовывалась лохматая Динина физиономия, имевшая все следы удачно проведенного вечера. Далее, пока хозяин отпаивался водой и чаем, я коммутировал аппарат и, в зависимости от состояния, шел (или не шел) в ларек. Через некоторое время появлялся гитарист Леха Букин, по прозвищу Глобус и репетиция, кое-как, начиналась.
Изрядную часть времени занимала борьба с аппаратом, центром которого являлся микшерный пульт Эстрада - тяжелый и жуткий, оклееный черепаховым дерматином, чемодан. Для тех времен иметь собственный микшер, да еще и с ревербератором, было чем-то невероятным. Я, например, помню, как ради одной репетиции дружественного Мусоропроводу коллектива этот пульт перемещался на руках через весь город, или как для попыток записи собственного материала я катил его через этот же город на санках к себе на Кировку. Надо признаться, что от этого агрегата было две больших пользы: во-первых, я более-менее начал понимать, что, как и куда надо подключать и какие ручки вертеть для того, чтобы разрозненный лязг инструментов превращался в нечто похожее на звук и, во-вторых, произведенной посредством него записью альбома "Рапорт на мою жизнь", единственный оригинал которого был, естественно, утерян.
Вот еще характерная история: вспомнил, как Глобус, желая окончательно превратить свою шиховку со звукоснимателем в полноценный электрический инструмент, дабы как все иметь возможность красиво подключать звукосниматель проводом к разъему, а не сматывать этот провод вокруг гитары, притащил огромных размеров коловорот и как летели щепки от обечайки под напором могучего сверла. Гнедо системы DIN - совок болталось в образовавшемся дупле, но Глобус был весьма доволен, втыкая и вытыкая штекер.
К вечеру уставший от репетиционного процесса коллектив, как правило, перемещался в подъезд, кто-нибудь непременно шел в ларек и литр Рояля, в разведенном состоянии являвшийся эквивалентом пяти бутылок водки, с первой космической скоростью нахлобучивал наши панковские мозги. Вопились песни, разбивались гитары, терлись душевные до слез и соплей телеги за жизнь. После одной из таких посиделок я всю дорогу до Кировки проспал на полу "двойки"-скотовоза. Что интересно, ни разу никто из нас не подвергся какому-либо наезду, ни за бритые виски, ни за грим а-ля Роберт Смит, ни за пьяные вопли или вот такое вот спанье в общественном транспорте. Мы выглядели и были слишком инопланетянами.
Еще помню, как мы, непонятно откуда, узнали что в Москве должна играть Оборона, но по лени и раздолбайству так никуда и не поехали, не больно то и хотелось. И это, надо сказать, слава Богу, потому что как раз на том концерте в ДК Горького несколько тысяч таких вот "инопланетян" щедро отхватило от ОМОНа. Ничего об этом мы не знали.
Спирт тренировал печень, бас - пальцы, пульт - звукорежиссерские навыки, а оранжевая КонтрКультУр'а - мировосприятие. Не помню, где ее умудрился раздобыть Диня, скорее всего это был подгон Дурилы, бывшего уже на тот момент гитариста Мусоропровода, главное, что она своевременно угодила ко мне.

Нет особого смысла пересказывать содержание того номера, для тех же, кто вовсе не в курсе, отмечу, что с точки зрения "экзистенциального сибирского панка" данный журнал - апогей, прыг-скок и недостижимая вершина всего, что в этой стране может быть сказано о рок-музыке, апофеоз людоедского тандема "художник - журналист". Никогда, ни до этого, ни, тем более, после, никому не удалось создать ничего подобного. Впрочем, скорее всему здесь виной цепь событий и совпадений; начатый пронзительным некрологом Янки, он продолжался монументальным интервью Летова, авторской дискографией Обороны, Комитетом Охраны Тепла, яростной Плюхиной телегой, а заканчивался порнографической провокационной пьесой Свена Гундлаха, наполненной саморазрушением до краев.
Все эти "пронизывающие степи", трубы заводов, покосившиеся избы, херовые гитары и какая-то необыкновенной чистоты Вера, пронизывающая все это, казались отражением в пыльном зеркале, плохо напечатанной, но от того не менее реальной фотографией моей собственной жизни. "ПАНК - это такие чуваки..."
Comments: Add Your Own.

Subject:...раз пошла такая пьянка
Time:8:09 pm.
...то будет и здесь.

Предисловие.

Это не книга, а просто цикл воспоминаний, веселых и грустных. Не автобиография, ее писать лень, кому нужен третий том Войны и Мира. Просто так получилось, что очень долгое время, да и по сю, видимо, пору я был так или иначе связан с группой Гражданская Оборона. Или это Оборона связана со мной? Не важно.
Поэтому здесь будут фигурировать только те персонажи, которые или имели непосредственное отношение к этой связи, или были участниками разных историй вокруг или внутри группы. Не будет, например, воспоминаний про "формейшн", истории группы Сопротивление, да и много чего еще, хуй с ним, как говорится.
Ах, да, фанатам, любителям сладкозвучных мифов, ревнителям светлых образов - к прочтению не рекомендуется.
Кто не спрятался - я не виноват.

Девяносто второй год, вечер, я простуженый валяюсь в своей комнате на Рабочке, в Загорске. Мне - тринадцать и я люблю рок-музыку и книжки, а вот учиться не люблю вовсе.

Из источника аудиоразвлечений на Рабочке в наличии только приемник VEF, благодаря которому я задолго до этого узнал, что своевременная замена элементов питания гарантирует вечность музыкальному произведению, или услышал историю то, как двое сошли среди бескрайних полей. Представлялись мне эти двое, кстати, следующим образом: насыпь, черная громада поезда и два силуэта, бредущих через заснеженное до горизонта поле перпендикулярно этой насыпи - прочь.
В поисках новых звуков кручу верньер настройки, незнакомый голос начинает что-то рассказывать, к нему присоединяется собеседник, говорят про Омск. Довольно скучно, собираюсь уже крутануть дальше, но тут проскакивает волшебное слово "группа", какая-то группа Гражданская Оборона, лидер которой никак не хочет лично прийти на эфир Тихого Парада, поэтому гость студии привез какую-то свежую пленку. "Группа? Из Омска? Рок петь будут?! Интересно...." Внезапно звук меняется и из охрипшего, но басовитого динамика моего VEF раздается другой голос: "...последняя песенка моя" и начинается СВОБОДА.
Впервые я услышал, что можно петь по-русски, без всяких электрогитар и барабанов такой РОК, до которого всем этим песням про батарейки и Таганроги, а заодно и героической группе Кино (которой мы все заслушиваемся), как до Китая. Рефрен песни крутится в голове, ведущий и гость продолжают что-то говорить про Егора Летова ("так вот, как его зовут"), звук вновь меняется: ЕВАНГЕЛИЕ. Все тот же могучий, без возраста, голос, наполненный теперь крайней задушевностью, как колыбельную пропевает пугающее "... задуши послушными руками своего непослушного Христа." И тут я понимаю, что про того самого Христа, который висит на кресте в лаврской трапезной и которого мне с детства жалко до слез, тоже можно петь и это тоже РОК.

Утром я первым делом схватил валявшуюся на шкафу гитару, выданную когда-то маме в качестве награды за участие в агитбригаде и, не умея на этой гитаре играть вовсе, изображая ритмический бой, заорал: ЭТО ЗНАЕТ МОЯ СВОБОДА!

*

После этого никаких записей ГО мне не попалалось целый год - срок в те времена огромный, так что о могучем голосе я как-то подзабыл. Тем более, что чехардой понеслись Крематорий, ДДТ и Зоопарк. Более того, невыносимое желание греметь РОК занесло меня в какую-то идиотскую "Группу акустического рока Чай", где я играл на пивной банке. Единственное выступление этого коллектива закончилось, не начавшись, на новогоднем вечере в школе #19, в которой я, за некоторое время до этого, пребывал в начальных классах. Насколько помню, подвыпившие старшеклассники не одолели коммутационных проблем, поэтому ни одного аккорда группы Кино (а вы что думали?) из колонок системы "Родина" не раздалось. Так что весь мой имидж, в виде черного шерстяного свитера и черных же очков неимоверного размера, напяленных из-за превосходного фингала, поставленного мне накануне Вадиком Журавлевым, не произвел на публику должного впечатления.

(Здесь, кстати, нелишне будет сказать, что в обозначении временных отрезков я могу изрядно путаться, так что не удивляйтесь. Например, пресловутое выступление группы акустического рока не состоялось уже в те времена, когда доступ к записям Обороны я вполне имел, ибо сейчас вспомнил, что электрогитару Ирис нашему гитаристу одалживал Диня Пыхчеев, который был преизрядным панком и любителем ГО, а я, в свою очередь, прекрасно понимал уже, что это за группа. Исправлять и уточнять мне лень, лучше буду дополнять.)
Гитарист и идейный лидер пресловутого Чая, Минька Блюзман, страшно гнобил меня за интерес к Обороне. "Играть не умеют, звук - говно.." - шипел он при любом упоминании, любовно прилаживая булавками на обои очередного БГ. Да, информационный и товарный голод того времени доводили до смешного; менялись фотографиями музыкантов на пару недель, "повисеть". Клаптон из "Ровесника" обменивался на неделю на Юру Шевчука из журнала "Мы", а Григорян из того-же "Мы" - на Жоржа Харрисона из какого-то отечественного битлз-бука.

С Минькой связана еще одна история "прооборону". В то время пышным цветом полыхали Студии Звукозаписи, представляющие собой закуток, в служебной части которого располагались катушечники высшего класса, типа Электроники-004, с которых воспроизводилась перезаписывемая на какие-нибудь Яузы фонограмма. В приемном же отделении, за стойкой или окошком, можно было сделать заказ, отдав для этого кассету, а за отдельную плату - переписать "текстовку" - бумажку с названиями песен альбома. В одну из таких точек, располагавшуюся в самом центре Загорска, напротив лавры и памятника Ильичу, мы с Минькой и зашли за его очередным Роллингстоунзом. Из глубин технического помещия раздавался тихий, но узнаваемый звук. "Гоооовнаааа-пиирогааа", завывали контрольные колонки под характерный гитарный скрежет. Я страшно удивился: звук знакомый, но здорово похоже на ЧайФ.
- Это ЧайФ? - спросил я у звукозаписывающий личности.
- Нет, это Гражданская Оборона, был саркастический ответ.
- Опять твое говно, пошли отсюда, заскрипел Блюзман.
- Да это Стоунз твои говно, а вот это - заебись! ГООВНААПИРОГААА!
(Надо признаться, что песня эта и сейчас мне нравится. Более того, считаю, что это лучшее и единственное произведение Кузи Уо. Кстати, здание это, шикарное трехэтажное здание бывшей лаврской гостиницы, с видом на лавру и Ильича, в котором некогда располагалась эта лавка, спустя очень много лет сгорит, ибо монаси приемлют и желают много чего.)

*

Непосредственный же доступ к записям ГО я получил в школе #22, находившейся по моему основному тогдашнему месту жительства - Кировке. Район этот был любопытен тем, что там практически не было гопников, в привычном для всех понимании. Состоящий на 99,9% из частного сектора (0,1% составляла пара двухэтажек), находящийся с одной стороны в "историческом центре", а с другой представляющий собой натуральнейшую деревню с водой-на-колонке, отхожими ямами и огородами, был он населен алкоголиками, художниками и православными. Никакой сегрегации, кстати говоря, не происходило, художник, например, мог быть православным алкоголиком, также как и алкоголик мог быть православным художником. Вообще духовная, скажем так, компонента у жителей района была достаточно сильна, недаром единственная постоянно действующая церковь Загорска, Ильинская, находилась в минуте ходьбы от моего дома. Среди молодых обитателей Кировки бытовало убеждение, что все они - хиппаны, поэтому модно было пить портвейн, курить анашу и слушать исключительно записи Ленинградского рок-клуба, рассказывая собутыльникам о степени своей хиппейности. Однако горе было случайному путнику, забредшему в этот патриархальный уголок из другого района. Буквально пять минут назад размазывающие пьяные слезы по щекам, затирающие про братскую любовь и вопящие хором песни БГ, кировские хиппаны резво подкатывали к такому и, щурясь масляными от анаши глазами, заводили знакомую всем песню из разряда "а ты чо ваще за хуй такой?".

Центром, баром и клубом движения служил мужской туалет на третьем этаже нашей школы (между прочим, по словам моей бабки, в шестидесятых курировавшейся главным психиатром горбольницы, вместе с седьмой - "школой дураков"). Там можно было весьма комфортно прогулять пару-тройку уроков, покуривая беломор, угощаясь дешевым винишком и слушая увлекательные истории про пидорасов от покойного уже, увы, Гарика Холоднова, по прозвищу Холодильник.
Холодильник был, надо сказать, наверное самым натуральным хиппаном, из всех кировских хиппарей. Он никогда не дрался, не выпендривался, вообще был грустен и сентиментален, плюс отлично, по тогдашним меркам, играл на гитаре. Игре на этой самой гитаре он обучился у Андрюхи Шумака и, в свою очередь, показал мне пару аккордов. (Спустя несколько лет Гарика зарежет по пьяни только вышедший из тюрьмы сосед, а Шумак, традиционно рвущий струны при исполнении пинкфлойдовской Vira превратится в отца Андрея Шумилова.)
Так вот, Оборону Холодильник не переносил на дух, считая музыкой плебейской и суетной, каковой ее, в общем, считали все кировские хиппаны. Было, однако и два исключения - Таскин и Симон, учившиеся на год старше меня. Именно от них я и заполучил первые кассеты с Красным Альбомом и Мышеловкой. Вместе со мной этими альбомами овладел и Макс Еремян, который познакомил меня за год до этого с Минькой Блюзманом и о котором еще, скорее всего, пойдет речь в этой писанине.

Ха, вспомнил историю, достаточно характерно описывающую нравы кировских хиппанов: один из них, Мишка Гапонов, отчего-то не взлюбил этого самого Еремяна. Каждое утро, покуривая в компании таких же хиппанов на крылечке школы, при виде приближающегося Макса, обладавшего на тот момент изрядными патлами, раздавался приказ: "Ерёма, иди сюда!". Макс бледнел, но делать было нечего, поэтому приходилось подходить. Его ожидал удар в район солнечного сплетения с вопросом: "Ерёма, когда подстрижешься?!" Закончилась эта история трагикомически: доведенный до исступления Макс однажды пошел в парикмахерскую. Каково же было его изумление, когда утром на крыльце он услышал привычное: "Ерёма, иди сюда!", за которым воспоследовал удар и, "Ерёма, хуль ты подстригся?!"
Кстати, именно Еремян позвонит мне десять лет назад и скажет: "ты прикинь, тут вроде как по радио сказали, что Летов помер", но это будет изрядно позже, не буду забегать вперед.
Comments: Read 1 or Add Your Own.

Sunday, May 28th, 2017

Subject:For comments only.
Time:6:11 pm.
Mood: indifferent.
Screened.
Comments: Add Your Own.

evil_fuzz's Journal

View:User Info.
View:Friends.
View:Calendar.
View:Memories.
You're looking at the latest 9 entries.