Шолохов-мог ли быть Кошевой его alter ego ?
Могултай пишет :
"Шолохов в гражданскую войну был Мишкой Кошевым. Вполне оголтелым, таким с тех пор и оставался, насколько я знаю (что удивительнее, таким в юности был и другой донской казак - Николай Макарович Олейников. У них был реальный шанс встретиться весной 18 года со Шварцем, и в этом случае встреча их была бы совсем не такой, какой была на деле). Стараться _стать_ советским человеком Шолохову было надо ровно в той мере, в какой советский человек был верноподданным партначальства, а не "свободным товарищем среди других товарищей по борьбе". Во всех прочих отношениях он и был советским человеком, куда более советским (в _плохом_ смысле этого слова), чем какой-нибудь Ставский или, прости господи, Софронов. Приспосабливался к верноподданичеству он действительно очень туго (кстати, по-моему, так и не приспособился до конца), но это был всего лишь переход из одной формы нелюди в другую, причем в едва ли не менее скверную. Все же, как мне кажется, верноподданный партии, колеблющийся вместе с генеральной линией, больше походит на человеческое существо, чем духовно свободный борец-большевик по самоопределению в 1918 году.
Точно такие же старания пришлось испытать многим штурмовикам, чтобы стать просто верноподданными национал-социалистской Германии"
-------------------------------------------------------------------------
жгучей ненавистью к казакам
оделось Мишкино сердце. Он уже не раздумывал, не прислушивался к
невнятному голосу жалости, когда в руки ему попадался пленный
казак-повстанец. Ни к одному из них с той поры он не относился со
снисхождением. Голубыми и холодными, как лед, глазами смотрел на
станичника, спрашивал: "Поборолся с Советской властью?" - и, не дожидаясь
ответа, не глядя на мертвеющее лицо пленного, рубил. Рубил безжалостно! И
не только рубил, но и "красного кочета" пускал под крыши куреней в
брошенных повстанцами хуторах. А когда, ломая плетни горящих базов, на
проулки с ревом выбегали обезумевшие от страха быки и коровы, Мишка в упор
расстреливал их из винтовки.
Непримиримую, беспощадную войну вел он с казачьей сытостью, с казачьим
вероломством, со всем тем нерушимым и косным укладом жизни, который
столетиями покоился под крышами осанистых куреней. Смертью Штокмана и
Ивана Алексеевича вскормилась ненависть, а слова приказа только с
предельной яркостью выразили немые Мишкины чувства... В этот же день он с
тремя товарищами выжег дворов полтораста станицы Каргинской. Где-то на
складе купеческого магазина достал бидон керосина и пошел по площади,
зажав в черной ладони коробку спичек, а следом за ним горьким дымом и
пламенем занимались ошелеванные пластинами, нарядные, крашеные купеческие
и поповские дома, курени зажиточных казаков, жилье тех самых, "чьи плутни
толкнули на мятеж темную казачью массу".


"..запалить моховский и остальные купеческие и поповские дома.
По забазьям прискакал он к просторному коршуновскому подворью, въехал в распахнутые ворота, привязал к перилам коня и только что хотел идти в курень, как на крыльцо вышел дед Гришака. Снежно-белая голова его тряслась, выцветшие от старости глаза подслеповато щурились. Неизносный серый казачий мундир с красными петлицами на отворотах замасленного воротника был аккуратно застегнут, но пустообвислые шаровары спадали, и дед неотрывно поддерживал их руками.
- Здорово, дед! - Мишка стал около крыльца, помахивая плетью.
Дед Гришака молчал. В суровом взгляде его смешались злоба и отвращение.
- Здорово, говорю! - повысил голос Мишка.
- Слава богу, - неохотно ответил старик.
Он продолжал рассматривать Мишку с неослабевающим злобным вниманием. А тот стоял, непринужденно отставив ногу; играл плетью, хмурился, поджимал девически пухлые губы.....
..- Ты почему, дед Григорий, не отступил за Дон?
- А ты откель знаешь, как меня кличут?
- Тутошный рожак, потому и знаю.
- Это чей же ты будешь?
- Кошевой.
- Акимкин сын? Это какой у нас в работниках жил?
- Его самого.
- Так это ты и есть, сударик? Мишкой тебя нарекли при святом крещении? Хорош! Весь в батю пошел! Энтот, бывало, за добро норовит г... заплатить, и ты, стал быть, таковский?
Кошевой стащил с руки перчатку, еще пуще нахмурился.
- Как бы ни звали и какой бы ни был, тебя это не касаемо. Почему, говорю, за Дон не уехал?
- Не схотел, того и не уехал. А ты что же это? В анчихристовы слуги подался? Красное звездо на шапку навесил? Это ты, сукин сын, поганец, значит, супротив наших казаков? Супротив своих-то хуторных?
Дед Гришака неверными шагами сошел с крыльца. Он, как видно, плохо питался после того, как вся коршуновская семья уехала за Дон. Оставленный родными, истощенный, по-стариковски неопрятный, стал он против Мишки и с удивлением и гневом смотрел на него.
- Супротив, - отвечал Мишка. - И что не видно концы им наведем!
- А в Святом писании что сказано? Аще какой мерой меряете, тою и воздается вам. Это как?
- Ты мне, дед, голову не морочь святыми писаниями, я не затем сюда приехал. Зараз же удаляйся из дому, - посуровел Мишка.
- Это как же так?
- А все так же.
- Да ты что это?..
- Да нет ничего! Удаляйся, говорю!..
- Из своих куреней не пойду. Я знаю, что и к чему... Ты - анчихристов слуга, его клеймо у тебя на шапке! Это про вас было сказано у пророка Еремии: "Аз напитаю их полынем и напою желчию, и изыдет от них осквернение на всю землю". Вот и подошло, что восстал сын на отца и брат на брата...
- Ты меня, дед, не путляй! Тут не в братах дело, тут арихметика простая: мой папаша на вас до самой смерти работал , и я перед войной вашу
пшеницу молотил, молодой живот свой надрывал вашими чувалами с зерном, а
зараз подошел срок поквитаться. Выходи из дому, я его зараз запалю! Жили
вы в хороших куренях, а зараз поживете так, как мы жили: в саманных хатах.
Понятно тебе, старик?
- Во-во! Оно к тому и подошло! В книге пророка Исаии так и сказано: "И
изыдут, и узрят трупы человеков, преступивших мне. Червь бо их не
скончается, и огнь их не угаснет, и буду в позор всяческой плоти..."
- Ну, мне тут с тобой свататься некогда! - с холодным бешенством сказал
Мишка. - Из дому выходишь?
- Нет! Изыди, супостатина!
- Самое через вас, таких закоснелых, и война идет! Вы самое и народ
мутите, супротив революции направляете... - Мишка торопливо начал снимать
карабин...
После выстрела дед Гришака упал навзничь, внятно сказал:
- Яко... не своею си благодатию... но волею бога нашего приидох...
Господи, прими раба твоего... с миром... - и захрипел, под белыми усами
его выскочила кровица.
- Примет! Давно бы тебя, черта старого, надо туда спровадить!
Мишка брезгливо обошел протянувшегося возле сходцев старика, взбежал на
крыльцо.
Сухие стружки, занесенные в сени ветром, вспыхнули розоватым пламенем,
дощатая переборка, отделявшая кладовую от сеней, загорелась быстро. Дым
поднялся до потолка и - схваченный сквозняком - хлынул в комнаты.
Кошевой вышел, и, пока зажег сарай и амбар, огонь в курене уже выбился
наружу, с шорохом ненасытно лизал сосновые наличники окон, рукасто тянулся
к крыше...

=========================================================================


Еще несколько раз сходился лицом к лицу с красными, видел, как пули
казаков вырывали из-под ног красноармейцев землю и те падали и оставляли
жизнь на этой плодовитой и чужой им земле.
...И помалу Григорий стал проникаться злобой к большевикам. Они
вторглись в его жизнь врагами, отняли его от земли! Он видел: такое же
чувство завладевает и остальными казаками. Всем им казалось, что только по
вине большевиков, напиравших на Область, идет эта война. И каждый, глядя
на неубранные валы пшеницы, на полегший под копытами нескошенный хлеб, на
пустые гумна, вспоминал свои десятины, над которыми хрипели в непосильной
работе бабы, и черствел сердцем, зверел. Григорию иногда в бою казалось,
что и враги его - тамбовские, рязанские, саратовские мужики - идут,
движимые таким же ревнивым чувством к земле. "Бьемся за нее, будто за
любушку", - думал Григорий.