Страсти по коллайдеру. Часть 2 (1).

Часть вторая. БАК.

Швейцария встретила Кирилла предрождественским дождём со снегом. Прибор сильно отвешивал рюкзак, автобус выкинул в какой-то деревне с неперевариваемым французским названием не доехав до гостиницы. Идти было утомительно и скучно, пейзажи, несмотря на Европу, очень напоминали перегон Москва-Петушки где-то сразу за Омутищами. Или это сказывалось утомление от стыковочного рейса, которым его умудрилось "наградить" родное НИИ на столь коротком по расстоянию перелёте.

По пути Кирилл насчитал пять суперкаров, причём один из них, с довольным арабом внутри, притормозил рядом с ним с явным намерением довезти. Руссо туристо предусмотрительно отказался от щедрого предложения путём вдумчивого созерцания туманных окрестностей вбок-вдаль, будто "феррари" это ни о чём, тем более для москвича.

В "родной" на ближайшее время деревне, при входе, в крайнем справа доме в окне был обнаружен губастый негр с тоскливым взглядом вдаль. Казалось, он здесь был всегда и всегда смотрел в сторону тёплой Африки поверх гор. Или он просто "вдул", что было более вероятно. Во дворе на качелях сидело четверо чёрных детей с такими-же скучающими и злыми лицами, которые можно увидеть у любой пятиэтажки, если поехать в те же Петушки и выскочить на произвольной станции.

Отель оказался вполне приличным сараем, хотя и рядом с дорожным кольцом. В таком сарае обычно хранят сено на зиму, но выгоднее хранить туристов, особенно нищих программистов из России, которых сердобольное начальство загоняет на ночлег подешевле. Вид двухэтажной бело-деревянной постройки вполне устроил пилигрима. Название всей этой географической штуки по-русски звучало с использованием слов "писи" и "культура", что никак не укладывалось в русской голове, поэтому Салоников сразу забыл название и этого богом забытого места и его гостинцы.

Внутри всё было обито такой родной вагонкой, стоял сервант с советской мебельной фабрики, была кухонка с классической белой кафельной плиткой, а в туалете встречала банальная чугунная ванная, раковина и синяя кафельная плитка. "Вот те и Прованс" — угрюмо подумал Салоников, скидывая тяжёлую сумку, понимая, что по окружающему быту и времени долёта это примерно заводская хрущовка от подмосковной птицефабрики, только пьяных рабочих нет.

На эту мысль из за ближайшего угла показалась здоровенная детина, стеклянными глазами посмотрела на Кирилла, что-то гаркнула на немецком и плашмя, с диким грохотом, упала навзничь. Недопитая банка пива докатилась ровно до ног китайца, который возился с банковской карточкой русского туриста: командировочные давали по возвращению.
"Точно петелинская птицефабрика в Часцах" — заметил наш человек родное сходство с дачей, и поплёлся спать.

Ближе к вечеру Кирилл проснулся и пошёл искать пропитание. Как и полагается, в этой деревне кроме кабака на первом этаже гостиницы из развлечений ничего не предполагалось. Кроме того, и этот кабак мог вот-вот закрыться – европейцы любят рано спать и рано вставать, а бухать они то ли не любят, то ли не любят на людях. Не горя желанием проверять утверждение единственности и достаточности кабака, Кирилл засел за стойку бара: не было желания общаться с разноцветными злобными детьми этой франкошвейцарской провинции и не было желания найти чистокровного арийского маньяка, который или ест людей, или держит их в подвале на участке, садистски их насилуя по религиозным праздникам.

Кроме него в баре в углу был расположен пьянющий в стельку немец, упорно сжимающий во сне гигантскую кружку полную пива. Два чокнутых велосипедиста с бройлерными ляжками отмывались после дождливой дороги у раковины. Кирилл был уверен, что это стареющие худеющие европейские пидерасты – дизайнеры, которые только что полапали друг друга под деревом в поле и теперь радостно обсуждают моменты этого события, потом сядут на лавки, развалив ляжки, и закажут рукколу со стаканом воды.
За барной стойкой стоял хохол. Хохол усердно изображал перед нашим туристом то швейцарца то француза, путал школьные фразы из немецкого с французским, тут же тихо сетовал о жизни на украинском и громко матерился на русском. Салоникову было забавно наблюдать за такой филологической нелепицей в классическом казаческом оформлении с чубом на лысине, только шашки не хватало.

Вдруг, как в хорошем вестерне, двери в салун распахнулись и внутрь стремительно вбежал местный священник, прямиком к нашему человеку.
— Бонжур, мой френд! — с размаху залепил на хорошем русском пастор, и расплылся в гагаринской улыбке. Хохол за барной стойкой посмотрел на него как на предателя родины. Они наверняка знали друг друга.
— По пивку?! — утвердительно спросил новый неожиданный собутыльник и тут же, не дожидаясь ответа, сделал знак хохлу, получил свою кружку, залпом её выпил и заказал новую.
— Пастор Шлак. — вроде представился новый знакомый, внимательно смотря в кружку, словно ища там муху или проверяя долив пива. Потом повернулся в сторону Кирилла, сам себе дико рассмеялся и сказал. — Шутка. Пастор Жак. Можно просто Женя.

Салоников не удивился, что если сначала ехать с вонючими соседями в маршрутке, потом в потном метро, потом лететь к чёрту на куличики самолёте пол дня, потом опять на метро, но уже чистом, потом на автобусе, но уже дорогом, а потом топать пешком через поля, то всё равно, рано или поздно из-за горизонта появится соотечественник с предложением выпить. Это также неизбежно, как получить порцию проклятий, обид и даже по морде в случае отказа от распития. Салоников списывал это на развал империи, когда неприкаянные славяне бросили отчизну в поисках лучшей жизни, но под лучшей жизнью всегда полагали выпивку и лень. И если лень в импортном трудовом лагере оперативно излечивали, то тягу к выпивке с соотечественником никогда, словно это и составляло ту "русскость", которую так тщетно ищут философы.

— Инженер Салоников. — Кирилл лениво поднял кружку и "чокнул" её о круглый бок любителя Франции и выпить.
— На коллайдер, на галеры? — привычно спросил пастор.
Кирилл кивнул.
— Да, дело богоугодное.
Кирилл чуть не подавился, услышав такой ответ.
— Всё, что ни делается – делается по велению и задумке господа нашего. — отмазался пастор, уже наполовину опустошив вторую кружку. — Да и денег больше.
— Каких денег? — удивился Салоников.
— Обычных. Прекрасного презренного злата. Когда делаются такие проекты, то нам естественно перепадает. Вам ли в московиях не знать. Только если у вас пока сильный царь не отнимет, то хрен вы сами что дадите, то тут всё цивилизованно, расписано, все обязаны отстегнуть. Скучно конечно…
— Если скучно, давай к нам назад, у нас весело.
— Ну уж нет, я лучше здесь, между неграми-трансвеститами, арабами, китайцами да местными извращенцами свой век доживу. Скучно но стабильно и всё понятно что будет и как.
— Не поверите, у нас тоже всё понятно что будет и как. Даже стабильно, я бы сказал. — усмехнулся Кирилл, вспомнив свою квартирёшку, где ютился, и мамину пенсию.
— Всё предначертано Богом — подытожил Жак-Женя.
— Почём опиум для народа? — подколол Кирилл, дабы придать динамики общению.
— По столько же, почём ваш, коммерческий опиум. — парировал Жак.
— Бизнес?
— А то ж.
— А как же вера?
— И она есть. Могу продать по сходной цене. Красивая, европейская, качественная, удобная.
— Тьфу ты! — выругался Салоников — всё опошлят!
— Никакой пошлости, мой юный друг. Просто бизнес, мы только что об этом говорили. — успокоил его пастор. — А я кстати был лётчиком. Да да. Советский контингент войск в ГДР, вот так. Потом развал, неопределённость, семью кормить надо, вот и прибился к церкви. Язык у меня, как видишь, подвешен, внешность располагающая, немецкий я хорошо знал… А главное – стабильность и военная организация. Утром служба – вечером деньги, всё честно, всё понятно, всё определено, написано и описано в талмудах, только рот разевай. И даже почёт, как военным, вот.
— Да вы, батенька, шустряк. — Салоникова, как не привыкшего к частым возлияниям, уже слегка повело, и он был настроен поглумиться над своим соотечественником. — Раз – и сменили веру, на противоположную. Шустёёёр!
— Опять условности, товарищ. Даже скучно. Какая вера? Социалистическая и католическая? Это же одно и тоже! Есть царь, бог, тиран, кто там ещё, он самый сильный и всем надо поклоняться ему. Кто не с нами – тот против нас. Всё. Общество выстраивается в вертикальные пирамидки вокруг своего божества и таким образом существует. Каждый хочет урвать побольше, поэтому божков организуется много, много религий, много государств. Служил одному божку – пошёл к другому, где тут смена веры?
— Это какая-то проституция, простите. Но демагог из вас шикарный!
— Обижаете, гражданин начальник. Проституция это как родился – тем и торгуешь, например нефтью. А нам тут побегать приходится, устав поизучать да строем походить. Различайте, гражданин начальник.
— Да я в этом, в смысле, что при совке вы летали на самолёте и были готовы по первому приказу бомбу кинуть вот конкретно на этот город, а теперь тут людей спасаете, в рясе бегаете. Прекрасный бред достойный отборной фантастики самого изощрённого ума, Вам не кажется?
— Нет, не кажется. Мир течёт, изменяется, вон – хохлы всякие понаехали. — пастор зло кивнул в сторону бармена и указал на свою пустую кружку. — Как говорят европейцы, надо быть толерантным, восприимчивым к изменениям. Измени свою жизнь – наш первый слоган в церкви!
— Так значит то не вера была! — сказал Кирилл и даже ударил кружкой по столу.
— Вот за что я вас – русских – ненавижу, так за то, что вы вечно притащите с собой шлейф сырой мрачной достоевщины! Эдакие такие носители вечно депрессивного культурного наследия, основанного на постоянном погружении в глубину человеческой души. Все люди как люди, веселятся, ходят на работу, что-то делают, внуков растят. А как появляется русский, то тут же своей лопатой начинает лезть в самый гадкий угол и ковырять, ковырять, ковырять…
— Потому что истина. — нетрезво выговорил Кирилл и поднял палец вверх, но ему показалось толи два толи три.
— О боже, сохрани и спаси мир от этих русских! — пастор перекрестился. — Может работать начнёте у себя в Московии? Сортиры мыть кто будет? Всё загадили, разворовали под чистую, мать родную продали, а всё туда же, посреди помоев и "Мерседесов" истину ищут.
— Мать не продали! — замахал рукой Салоников, как пьяный персонаж известного новогоднего фильма.
— Потому что никто не купил даже за ломаный грош.
— Потому что у нас духовность! — ответил инженер и сам прыснул со смеху.
— Да русские никогда ни во что не верили, самые атеисты на земле. Так, забегут в церковку, свечку поставят, и давай пить и воровать дальше. Вот ваша истина и вера. Вырезать сову из дерева да поклоняться ей в пьяном старообрядческом угаре где нибудь на мёрзлых болотах. А как трезвый, так идти задирать прохожих на глубинные темы, тролли чёртовы славянские!

Спорщики устали и замолчали. Каждый думал о своём. Хохол молча натирал бокал, немец спал, велосипедисты уткнулись каждый в свой гаджет.
Первым тишину прервал пастор:
— А там хоршо. Наверху. Летишь себе, никого нет, ни начальства, ни людишек. И дивная красота. И дивное спокойствие. И безразличие. Нирвана. — он скрестил локти на столе и лёг на них головой. — Мне до сих пор снится. Ничего больше не снится, только небо. Я и в лётчики пошёл ради этого, романтик был, молодой. Может это и есть моя вера, а? Скажи мне, русский, вы специалисты по таким темам?
— Может быть… — задумчиво ответил Салоников вдаль.
— По моей новой вере, ну, которая на работе, в церкви, Бог сошёл с небес. Церкви строятся ввысь. Всё сверху – божественное, хорошее, всё, что снизу – человеческое, падшее, грязное. Наверное в этом есть какой-то смысл…
— Наверное есть — опять задумчиво ответил Кирилл.
— Кто-то очень хитро это придумал, всё это. Так хитро замутил, что диву даёшься, а посмотреть с боку некогда. Всё детство и юность думаешь, мечтаешь об одном, а взрослым занимаешься откровенной бесполезной нудятиной. Вся система построена так, что бы из детского рая спускаться во взрослый ад, что бы потом, дай Бог, к старости опять стать ребёнком и выбраться наружу и благостно помереть чистым.
— А мне марсиане снятся. — продолжил Кирилл на волне своей внутренней темы. — Они весь сон ходят за мной, как в фильме ужасов, и хотят угробить. Они всех хотят угробить. Чем-то мы им не по нраву.
—Апокалипсис. Все признаки налицо. "И пришёл он, и судим был каждый по делам своим…"
— Тогда точно всех марсианчики угробят.
— И поделом. — пастор с трудом поднял кружку и отпил. — Кнопку нажал – люк открылся, изделие пошло, всем капут. Проще пареной репы. Чистота и спокойствие, природа переварит остатки зданий, всё порастёт плющём.
— Что же ты тогда не нажал?
— Приказа не было.
Потом пастор задумался.
— Хорошо там, спокойно на небесах. Нет никого. Любить всех начинаешь…
— Вот бы туда — мечтательно сказал Кирилл.
— Да… — выдохнул пастор

Немец за лавкой так и спал в обнимку с кружкой, велосипедисты удалились в свой номер, а хохол беззвучно плакал перед мойкой в кухне про своё, и это было видно посетителям, которые, как и подобает русским, всё таки вынули душу изнутри своими пьяными разговорами.

2 be cont...