|
|
Пишет gans_spb (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} gans_spb)@ 2010-12-10 18:12:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Как буржуй Новый год отмечал.
Буржуй с кислой физиономией смотрел вдаль через стройный ряд задниц автомобилей, образующих пробку и кокетливо подмигивающих друг другу. Ритмичные похлюпывания дворников, разгоняющих столичную грязь, вводили в грёзы относительно относительности бытия, далёких тёплых стран и коварной судьбы, заставляющей тянуть лямку в этих Богом позаброшенных местах. Лямка, судя по размеру и глубине черного цвета, была неплохая; а если взять средний счёт ресторана, куда он ехал отмечать Новый год, то второй конец лямки был прочно завязан с бюджетом. Из далёких мыслей Буржуя выдернул телефон – тактичный звоночек о том, что он существует здесь и сейчас.
— Пап, это я. Ты не обижайся, что не смог приехать. Вот, звоню поздравить с наступающим, как хороший сын. Потому что мы потом во дворце при университете будем отмечать, не до звонков, да и разница в часовых поясах.
Буржуй задумался. Хотел отругать неблагодарного отпрыска, что не встречает семейный праздник в кругу семьи, но вспомнил и себя в его годы и, всё-таки, разницу между Лондоном и Москвой:
— Ладно, я не обижаюсь, ты уже взрослый. Отмечай со своими сокурсниками. Только не бузи сильно: у вас там не здесь, быстро к ногтю прижмут – закон! Даже я не помогу!
— Спасибо, пап. Одного не пойму, если ты такой крутой, почему вам с мамой не взять сейчас и не полететь ко мне, сюда?
Буржуй помялся, вспомнил последние ожесточённые заседания, предновогодние пьянки, обещания по пьяной лавочке и невнятные, как всё в стране, очертания будущих доходов в предпраздничном угаре.
— Есть такое слово – Родина, сынок.
— Да ладно, пап, ну, хватит, всё время одно и то же говоришь! Что хорошего в твоей России?
— Тебе не понять, сын. Ты со старших классов в Англии. Может быть, поймёшь когда-нибудь и простишь. А лучше и не понимать её, Россию, вовсе. Никогда.
— Тююю, бука! Что ты расклеился вконец? Так говоришь, как будто людей расстреливаешь каждое утро. Совсем тебя хандра одолела в Московии! Знаешь, тут все Россию почему-то называют Московией, откуда они слово такое взяли? И Насер с Хамидом из Кювейта, и Алессандра из Америки.
Буржуин тяжело вздохнул, вспомнив свои годы обучения:
— Учись, сынок, перед тобой такие перспективы открываются! А я уж как-нибудь здесь доработаю, и потом приеду.
— Вот всё у вас, у русских, «как0нибудь» да как его там, этот, слово странное.
— Авось.
— Да, точно – авось.
— Ну, так все под Богом ходим. Сегодня ты на джипе едешь, а завтра даже не в Сибири, завтра просто тебя нету, и всё. Не мучайся, это наши дела. У тебя другая жизнь.
— Ну, ладно, отец, ещё раз с наступающим и давай к нам уже перебирайся. Бай.
— Спасибо, сын, не забываешь отца, приятно. Пока, развлекайся там.
— Гаврила звонил? — спросила мать, сидевшая на соседнем сидении и вносившая последние штрихи в свой макияж, которым жена богатого чиновника занималась последние лет двадцать.
— Это он здесь был бы Гаврила с Нижнего Тагила, мужик, скобарьё неотёсанное. А там – он Габриэль! Понимаешь? Габриэль!
— Ууу, бука! — парировала жена, не отрываясь от макияжа — Злой ты, правильно тебе сын сказал.
— Будешь тут букой! Один кинул прямо под Новый год, второй, мать его, сам откинулся и все концы на мне повисли, третья, тварь, теперь открещивается, ещё тендер отменили. Да и карлики долбанные, клоуны телевизионные, всё прыгают, перед народом изгаляются, всё щемят нас, щемят, простых тружеников! А ты скажи мне, нет, вот ты скажи: нужно что народу? Вот надо им что давать? Да ты посмотри, ты вообще этот народ видишь? Посмотри в окно, есть он там?
С этими словами буржуй открыл окно своего джипа и прокричал в сгущающиеся сумерки и снежную метель:
— Аууу, нарооод? Есть ты тут? Что нужно тебе, народ?
Только это отвлекло жену от священнодействия дорогих парфюмерных штучек:
— Ну, что ты раскричался, старый хрен, чо разорался-то? Тебе мало твоей идиотской орни на конференции, когда ты журналистку назвал журнашлюшкой, народ – быдлом, а блоггеров – пидорами? Приятно было потом извиняться принародно?
— А что, не так?! Не сыпь соль на раны, старая! Не доведёт страну до добра эта толерастия, эти два толераста и эта демократия с таджиками! С народом надо быть жёстким, давить их кулаком, гнать, деревенщину, на стройки, в мороз, в поля! Вот я ещё при бровастом, помню, когда начинал в министерстве, зелёным юнцом....
— Да, родной, даром, что из деревни! Тупой и упрямый, как все в вашей Шепетовке, время-то сейчас другое.
— Чёрт с вашим временем. Развратили страну, писаки эти интернетные. Время другое, зато деньги те же. Только этим и живу в этом болоте.
Тем временем выехавший ещё до полудня джип с семейной четой буржуинов через пробки прибыл к месту празднования Нового года. Элитный ресторан в центре столицы ждал успешных гостей, а стоянка для роскошных автомобилей успешных людей была создана непосредственно на автобусной остановке.
— Эй, холуй, столкни быдло – парковать мешает! — прокричал Буржуй снеговику-охраннику парковки через приспущенное окно авто.
Снеговик ожил, отряхнулся и пошёл в наступление в не в меру упрямого деда, который подпирал металлическую буковку «П», означающий парковку для посетителей ресторана. Дед не уходил. Тогда жена богача открыла окно высунула туда свою свинячью морду и по-деревенски рявкнула:
— Эй, ты, старый хрыч! Вали отсюда, покуда не задавили!
— Ни за что! Это остановка муниципального транспорта! Стоянка здесь незаконна!
— Ты, дурак старый! Закон тут – это я! А автобус будет, дай бог, только второго, когда пробки рассосутся и водители протрезвеют. Давай, кыш отседа!
Но дед не отходил. Тогда медленно, сантиметр за сантиметром, под матюги тётки из джипа, обнимания охранника и тычки бампера джипа деда оттеснили к позорному столбу ожидающих общественный транспорт.
— Плохо всё началось, — сетовал Буржуй, пока шёл ко входу ресторана. — Я оттеснял всю жизнь, и отжимал, и захватывал, но вот так, чтобы на улице... Он ведь примерно одинакового со мной возраста, может, в одном министерстве служили, просто ему не повезло, и он стоит, ждёт автобуса.
— Что это мы такие сентиментальные стали? — возмутилась жена. — Значит когда рейдерами захватывал заводики в Сибири и разорял целые города с пенсионерами и младенцами – это всё нормально, а дедушка на остановке, кстати, с квартиркой где-нибудь на Чистых прудах и непыльной работкй в каком-нибудь задрипаном НИИ – нас совесть заела? Причём у него в кармане льготная карточка на автобус, оплаченная на наши налоги! Муся, не нервируй меня, делай радость, улыбайся!
Как раз в этот момент швейцар в казацкой форме, улыбающийся богатым посетителям, проворно открыл двери заведения, и семейная пара забыла ужасы тех нескольких метров, которые отделяют уютное нутро джипа от входа в не менее уютные рестораны, магазины и прочие места, где рады вашим деньгам.
Внутри было пафосно. Пафос изливался исключительно из лиц сидящих в зале господ, при этом сам ресторан был обычным московским рестораном из серии «не есть, но понтоваться», от обеда в котором у добропорядочного итальянца живот на неделю запором скрючит. Все господа, как полагается на семейном торжестве, были со своими законными половинами, о чём красноречиво говорили их унылые лица, натянутые улыбки и шлейф запаха алкоголя, тянувшийся за каждым вторым. Левую часть зала оккупировали, судя по всему, менты, среднюю – нефтяники, а в правой был зоопарк из чёрных. Буржуй поморщился при виде правой половины, на что ушлый молодой чечен споро показал ему фак, как будто ждал его взгляда. Но это только наметанный взгляд мог разделить этих людей на сорта: для обычного человека посетители ресторана представлялись одной бесформенной массой рыхловатых предпенсионных ушлых мужичков-завхозов со своими круглыми свинячьими жёнами. Единственное, что разбавляло массу, это случайно затесавшиеся дети посетителей, которые говорили по-русски с акцентом и дико озирались, да представители Кавказа, все как один выделявшиеся молодецким здоровьем, румянцем на небритых щеках, величавой осанкой и сломанными носами. Тем не менее, это был срез общества, и в Новый год Буржуй понял, что вечно ему тереться со своими товарищами по достатку.
Дальнейшее празднество мало отличалось от обычной русской пьянки, будь она в колхозе, на транспортной базе, в коридорах госучреждения или в ауле овцеводов. За исключением некоторых сюжетов, выпуклость которых более характерна для поведения той части нашего общества, которой более повезло по жизни.
В самом начале все были кислые, как будто шло очередное заседание, сделка по выводам которого не сулила ничего большего, чем ещё один новый джип на освоенные средства. Особую кислоту добавляли жёны, которые резко контрастировали с привычным окружением этих людей в ресторанной атмосфере. И только лишь заводные искорки, которые привнесли в это чопорное столичное празднество отдельные группы товарищей, позволило вспоминать это событие с долей иронии и говорить себе: «ну, ничего, Новый Год удался».
Череду отжигов начал американский отпрыск одного чиновника. Он зачем-то попросил слова, встал с бокалом вина в руке, весь такой лучезарный, крепкий и бодрый от калифорнийского солнца, и на ломаном русском, вставляя жёваные американизмы, понёс своими белыми зубами фантастическую чушь! Снизу ему в руку вцепилась его американская суженая, ещё не разросшаяся до размера типовой американской бочки, и с восхищением внимала неизвестному варварскому языку. Он сбивчиво и долго что-то говорил об интернациональной дружбе, о важности интеграции, о демократических переменах в России, ввернул что-то про «с колен» и «нано», и что он счастлив, что его корни находятся здесь, на этой великой земле. В ответ на эту тираду в разных уголках раздавались крепкие реплики «ещё бы ты не рад» и «американский пидорас». Но общее настроение было приподнято наивной речью новоамериканского юнца, и дальше пошло легче.
Часов в одиннадцать нажравшиеся, как по команде, менты начали травить байки: кто кого зарезал и сколько перерезал. Естественно, в алкогольном запале виртуальные недруги, с которыми сражались доблестные защитники покоя простых граждан на полях нашей родины, в сознании и подсознании заместились простыми, как им тогда казалось, гражданами. То есть, окружающими посетителями ресторана. Менты начали бузить, громко высказываться, вскакивать с мест и причинять беспорядки. Один из них забылся до такой степени, что, как обычный постовой, пошёл спрашивать у всех прописочку. Несмотря на успокоительные речи собутыльников, чиновник от МВД, весь как есть в генеральской форме и с лампасами, начал приставать к окружающим столикам с вопросом о прописочке и «так, значит, распиваем?» Потом генерал метким взором выцепил хачей в правом углу и начал возмущаться в их сторону, всё с тем же вопросом о прописочке, но уже с приставкой «эти черножопые», на что от группы смуглых богачей отделился делегат, подошёл в ментовской угол, обнял генерала и сказал:
— Слюшяй, дорогой! Я тебе сейчас такую ксиву покажу, что не я, а ты у меня черножопым станешь. Веришь, да?
Генерала расклинило, он резко вспомнил, кто в доме хозяин, и принялся что-то бубнить себе под нос:
— Ти, старый рюсский, это твоя последняя пьянка перед пенсией. В твоей конторе уже одни наши сидят. Так что давай, допивай своё и проваливай. Рюсский, блин, защитник.
Генерал, как всегда в критической ситуации стушевался, скуксился, закатил глазки и окуклился. Встрепенулся он лишь когда громада чабана ушла за свой столик. Тут он опять вскочил, выхватил табельный пистолет и начал лезть на народ:
— Почему ему можно в гастрономе, а мне нельзя?! Он был ниже меня по званию, я тоже хочу!
— Виктор Дмитриевич, окститесь, родной. Он же народ стрелял, в лавке, на окраине – было-с! А тут господа, в ресторане, в центре! — пытались образумить его коллеги по цеху.
— Как это не народ? — генерал отпустил наградной пистолет, скуксился и стал всматриваться в лица за столиками. — Да как же не народ? Да точно такие же рожи, как у народа!
— Рожи такие, да вот как-то вышли рожей лучше тех. Садитесь вы лучше, Виктор Дмитриевич, водочки тяпнем. А защищать народ будем с февраля, как с лыжиков вернёмся.
Генерал любил лыжи, поэтому размяк, сел, и более его никто за весь вечер не слышал, кроме того момента, когда четверо солдат загружало его в ведомственный «членовоз» с мигалкой.
В сам Новый год, когда ужимки телевизионных шутов, мозоливших глаза не первый год и чертами лиц походивших на своих знаменитых родителей, сжались в гримасе до скомканной бумажки в привокзальном сортире, и мумифицированная дама продекламировала про «пять минут», все сорвались поздравлять близких и знакомых.
В мужском сортире была очередь. Из всех углов сыпались любезности «моя кошечка», «я тут со своей мымрой», «лапа, буду на новогодних у тебя». То ли араб, то ли таджик, то ли хач, выяснив, что у Буржуя нет неотложных нужд, ни больших, ни малых, сказал, что, если звонить, то тогда очередь. В своём разговоре с любовницей Буржуй обещал приехать на днях в Испанию, спросил про подарок и вообще всячески расцвёл, как и окружавшие его мужики, мило воркующие со своими возлюбленными студентками ВУЗов, отправленных загодя на курорты в окружении дорогих подарков.
Отзвонившись, Буржуй собрался выйти покурить на улицу, на свежий воздух, однако с удивлением обнаружил туда очередь из бесформенных туш «вторых половин», завёрнутых в дорогие платья от ведущих дизайнеров, смотревшихся на клушах как нитки на толстой катушке. И из пухлых уст тётенек так же, то тут, то там, вырывалось «пусенька», «мой тарзан» и «как тебе мой подарок, дорогой». Через стекло двери Буржуй увидел свою жену, которая в одной руке держала телефон, во второй тонкую сигарету; масляные глаза её блестели похотью, а снежинки таяли на жёстко заштукатуренном лице и стекали по трём подбородкам в глубокое декольте, в котором возлежало последнее возбуждающее, что осталось от разжиревшего тела бывшей украинской лимитчицы. На секунду глаза супругов встретились. Буржуй нелепо, вяло помахал ей ручкой, а жена, с такими же масляными глазками, посмотрела на него и сквозь него, затянулась сигаретой и, как ни в чём ни бывало отвернулась, продолжив разговор со своим «тарзаном».
Когда все вернулись в зал, там шла заключительная часть действа под названием беспощадный Новый год в мультинациональной России. Группа представителей Кавказа раздвинула столики в центре зала, оголила свои волосатые торсы и танцевала страшный хоровод вурдалаков, гортанно выкрикивая что-то на своём языке. В центре хоровода что-то горело, диджей с разбитым «за нерасторопность» носом сам напевал лезгинку, перепуганный персонал спрятался по щелям, как тараканы. Краем глаза было видно, как один горец щупает Снегурку – студентку театрального, и та, в общем, не против – для этого и пошла в театральный. Но горец захватывал также и щуплого Деда Мороза, но тот пока ещё не примерил на себя новое ампулуа, хотя, судя по тому же ВУЗу, морально был готов. Видя обнимающиеся разгорячённые мужские тела и сумасшедшие взгляды детей гор, готовые убивать неверных на месте, Буржуй брезгливо поморщился, сказал кому-то в пустоту «довели страну» и собрался взывать к порядку. Хотел позвать ментов, однако, вспомнив евсюковщину из левого угла, а также о том, что у каждого горного джигита в кармане по десять легальных «корок» МВД, от постового до прокурора, плюнул и засобирался домой.
Уже по дороге, сидя у открытого окна машины, чтобы алкоголь выветривался, он думал, куда катится страна, о вседозволенности «чёрных» и о волшебной заграничной жизни его сына, который обнимает, может быть, гибкий стан дочки американского сенатора. Или сына кювейтского эмира, прости Господи. «Да, конечно, надо валить из этой страны. Довели, развалили, сволочи. Вот только ещё чуть-чуть, последний тендер, честное слово!» — думал Буржуй, хотя в глубине души понимал, что он, как и все «наверху», давно уже конченый наркоман на дозе государственного бюджета.
Буржуй с кислой физиономией смотрел вдаль через стройный ряд задниц автомобилей, образующих пробку и кокетливо подмигивающих друг другу. Ритмичные похлюпывания дворников, разгоняющих столичную грязь, вводили в грёзы относительно относительности бытия, далёких тёплых стран и коварной судьбы, заставляющей тянуть лямку в этих Богом позаброшенных местах. Лямка, судя по размеру и глубине черного цвета, была неплохая; а если взять средний счёт ресторана, куда он ехал отмечать Новый год, то второй конец лямки был прочно завязан с бюджетом. Из далёких мыслей Буржуя выдернул телефон – тактичный звоночек о том, что он существует здесь и сейчас.
— Пап, это я. Ты не обижайся, что не смог приехать. Вот, звоню поздравить с наступающим, как хороший сын. Потому что мы потом во дворце при университете будем отмечать, не до звонков, да и разница в часовых поясах.
Буржуй задумался. Хотел отругать неблагодарного отпрыска, что не встречает семейный праздник в кругу семьи, но вспомнил и себя в его годы и, всё-таки, разницу между Лондоном и Москвой:
— Ладно, я не обижаюсь, ты уже взрослый. Отмечай со своими сокурсниками. Только не бузи сильно: у вас там не здесь, быстро к ногтю прижмут – закон! Даже я не помогу!
— Спасибо, пап. Одного не пойму, если ты такой крутой, почему вам с мамой не взять сейчас и не полететь ко мне, сюда?
Буржуй помялся, вспомнил последние ожесточённые заседания, предновогодние пьянки, обещания по пьяной лавочке и невнятные, как всё в стране, очертания будущих доходов в предпраздничном угаре.
— Есть такое слово – Родина, сынок.
— Да ладно, пап, ну, хватит, всё время одно и то же говоришь! Что хорошего в твоей России?
— Тебе не понять, сын. Ты со старших классов в Англии. Может быть, поймёшь когда-нибудь и простишь. А лучше и не понимать её, Россию, вовсе. Никогда.
— Тююю, бука! Что ты расклеился вконец? Так говоришь, как будто людей расстреливаешь каждое утро. Совсем тебя хандра одолела в Московии! Знаешь, тут все Россию почему-то называют Московией, откуда они слово такое взяли? И Насер с Хамидом из Кювейта, и Алессандра из Америки.
Буржуин тяжело вздохнул, вспомнив свои годы обучения:
— Учись, сынок, перед тобой такие перспективы открываются! А я уж как-нибудь здесь доработаю, и потом приеду.
— Вот всё у вас, у русских, «как0нибудь» да как его там, этот, слово странное.
— Авось.
— Да, точно – авось.
— Ну, так все под Богом ходим. Сегодня ты на джипе едешь, а завтра даже не в Сибири, завтра просто тебя нету, и всё. Не мучайся, это наши дела. У тебя другая жизнь.
— Ну, ладно, отец, ещё раз с наступающим и давай к нам уже перебирайся. Бай.
— Спасибо, сын, не забываешь отца, приятно. Пока, развлекайся там.
— Гаврила звонил? — спросила мать, сидевшая на соседнем сидении и вносившая последние штрихи в свой макияж, которым жена богатого чиновника занималась последние лет двадцать.
— Это он здесь был бы Гаврила с Нижнего Тагила, мужик, скобарьё неотёсанное. А там – он Габриэль! Понимаешь? Габриэль!
— Ууу, бука! — парировала жена, не отрываясь от макияжа — Злой ты, правильно тебе сын сказал.
— Будешь тут букой! Один кинул прямо под Новый год, второй, мать его, сам откинулся и все концы на мне повисли, третья, тварь, теперь открещивается, ещё тендер отменили. Да и карлики долбанные, клоуны телевизионные, всё прыгают, перед народом изгаляются, всё щемят нас, щемят, простых тружеников! А ты скажи мне, нет, вот ты скажи: нужно что народу? Вот надо им что давать? Да ты посмотри, ты вообще этот народ видишь? Посмотри в окно, есть он там?
С этими словами буржуй открыл окно своего джипа и прокричал в сгущающиеся сумерки и снежную метель:
— Аууу, нарооод? Есть ты тут? Что нужно тебе, народ?
Только это отвлекло жену от священнодействия дорогих парфюмерных штучек:
— Ну, что ты раскричался, старый хрен, чо разорался-то? Тебе мало твоей идиотской орни на конференции, когда ты журналистку назвал журнашлюшкой, народ – быдлом, а блоггеров – пидорами? Приятно было потом извиняться принародно?
— А что, не так?! Не сыпь соль на раны, старая! Не доведёт страну до добра эта толерастия, эти два толераста и эта демократия с таджиками! С народом надо быть жёстким, давить их кулаком, гнать, деревенщину, на стройки, в мороз, в поля! Вот я ещё при бровастом, помню, когда начинал в министерстве, зелёным юнцом....
— Да, родной, даром, что из деревни! Тупой и упрямый, как все в вашей Шепетовке, время-то сейчас другое.
— Чёрт с вашим временем. Развратили страну, писаки эти интернетные. Время другое, зато деньги те же. Только этим и живу в этом болоте.
Тем временем выехавший ещё до полудня джип с семейной четой буржуинов через пробки прибыл к месту празднования Нового года. Элитный ресторан в центре столицы ждал успешных гостей, а стоянка для роскошных автомобилей успешных людей была создана непосредственно на автобусной остановке.
— Эй, холуй, столкни быдло – парковать мешает! — прокричал Буржуй снеговику-охраннику парковки через приспущенное окно авто.
Снеговик ожил, отряхнулся и пошёл в наступление в не в меру упрямого деда, который подпирал металлическую буковку «П», означающий парковку для посетителей ресторана. Дед не уходил. Тогда жена богача открыла окно высунула туда свою свинячью морду и по-деревенски рявкнула:
— Эй, ты, старый хрыч! Вали отсюда, покуда не задавили!
— Ни за что! Это остановка муниципального транспорта! Стоянка здесь незаконна!
— Ты, дурак старый! Закон тут – это я! А автобус будет, дай бог, только второго, когда пробки рассосутся и водители протрезвеют. Давай, кыш отседа!
Но дед не отходил. Тогда медленно, сантиметр за сантиметром, под матюги тётки из джипа, обнимания охранника и тычки бампера джипа деда оттеснили к позорному столбу ожидающих общественный транспорт.
— Плохо всё началось, — сетовал Буржуй, пока шёл ко входу ресторана. — Я оттеснял всю жизнь, и отжимал, и захватывал, но вот так, чтобы на улице... Он ведь примерно одинакового со мной возраста, может, в одном министерстве служили, просто ему не повезло, и он стоит, ждёт автобуса.
— Что это мы такие сентиментальные стали? — возмутилась жена. — Значит когда рейдерами захватывал заводики в Сибири и разорял целые города с пенсионерами и младенцами – это всё нормально, а дедушка на остановке, кстати, с квартиркой где-нибудь на Чистых прудах и непыльной работкй в каком-нибудь задрипаном НИИ – нас совесть заела? Причём у него в кармане льготная карточка на автобус, оплаченная на наши налоги! Муся, не нервируй меня, делай радость, улыбайся!
Как раз в этот момент швейцар в казацкой форме, улыбающийся богатым посетителям, проворно открыл двери заведения, и семейная пара забыла ужасы тех нескольких метров, которые отделяют уютное нутро джипа от входа в не менее уютные рестораны, магазины и прочие места, где рады вашим деньгам.
Внутри было пафосно. Пафос изливался исключительно из лиц сидящих в зале господ, при этом сам ресторан был обычным московским рестораном из серии «не есть, но понтоваться», от обеда в котором у добропорядочного итальянца живот на неделю запором скрючит. Все господа, как полагается на семейном торжестве, были со своими законными половинами, о чём красноречиво говорили их унылые лица, натянутые улыбки и шлейф запаха алкоголя, тянувшийся за каждым вторым. Левую часть зала оккупировали, судя по всему, менты, среднюю – нефтяники, а в правой был зоопарк из чёрных. Буржуй поморщился при виде правой половины, на что ушлый молодой чечен споро показал ему фак, как будто ждал его взгляда. Но это только наметанный взгляд мог разделить этих людей на сорта: для обычного человека посетители ресторана представлялись одной бесформенной массой рыхловатых предпенсионных ушлых мужичков-завхозов со своими круглыми свинячьими жёнами. Единственное, что разбавляло массу, это случайно затесавшиеся дети посетителей, которые говорили по-русски с акцентом и дико озирались, да представители Кавказа, все как один выделявшиеся молодецким здоровьем, румянцем на небритых щеках, величавой осанкой и сломанными носами. Тем не менее, это был срез общества, и в Новый год Буржуй понял, что вечно ему тереться со своими товарищами по достатку.
Дальнейшее празднество мало отличалось от обычной русской пьянки, будь она в колхозе, на транспортной базе, в коридорах госучреждения или в ауле овцеводов. За исключением некоторых сюжетов, выпуклость которых более характерна для поведения той части нашего общества, которой более повезло по жизни.
В самом начале все были кислые, как будто шло очередное заседание, сделка по выводам которого не сулила ничего большего, чем ещё один новый джип на освоенные средства. Особую кислоту добавляли жёны, которые резко контрастировали с привычным окружением этих людей в ресторанной атмосфере. И только лишь заводные искорки, которые привнесли в это чопорное столичное празднество отдельные группы товарищей, позволило вспоминать это событие с долей иронии и говорить себе: «ну, ничего, Новый Год удался».
Череду отжигов начал американский отпрыск одного чиновника. Он зачем-то попросил слова, встал с бокалом вина в руке, весь такой лучезарный, крепкий и бодрый от калифорнийского солнца, и на ломаном русском, вставляя жёваные американизмы, понёс своими белыми зубами фантастическую чушь! Снизу ему в руку вцепилась его американская суженая, ещё не разросшаяся до размера типовой американской бочки, и с восхищением внимала неизвестному варварскому языку. Он сбивчиво и долго что-то говорил об интернациональной дружбе, о важности интеграции, о демократических переменах в России, ввернул что-то про «с колен» и «нано», и что он счастлив, что его корни находятся здесь, на этой великой земле. В ответ на эту тираду в разных уголках раздавались крепкие реплики «ещё бы ты не рад» и «американский пидорас». Но общее настроение было приподнято наивной речью новоамериканского юнца, и дальше пошло легче.
Часов в одиннадцать нажравшиеся, как по команде, менты начали травить байки: кто кого зарезал и сколько перерезал. Естественно, в алкогольном запале виртуальные недруги, с которыми сражались доблестные защитники покоя простых граждан на полях нашей родины, в сознании и подсознании заместились простыми, как им тогда казалось, гражданами. То есть, окружающими посетителями ресторана. Менты начали бузить, громко высказываться, вскакивать с мест и причинять беспорядки. Один из них забылся до такой степени, что, как обычный постовой, пошёл спрашивать у всех прописочку. Несмотря на успокоительные речи собутыльников, чиновник от МВД, весь как есть в генеральской форме и с лампасами, начал приставать к окружающим столикам с вопросом о прописочке и «так, значит, распиваем?» Потом генерал метким взором выцепил хачей в правом углу и начал возмущаться в их сторону, всё с тем же вопросом о прописочке, но уже с приставкой «эти черножопые», на что от группы смуглых богачей отделился делегат, подошёл в ментовской угол, обнял генерала и сказал:
— Слюшяй, дорогой! Я тебе сейчас такую ксиву покажу, что не я, а ты у меня черножопым станешь. Веришь, да?
Генерала расклинило, он резко вспомнил, кто в доме хозяин, и принялся что-то бубнить себе под нос:
— Ти, старый рюсский, это твоя последняя пьянка перед пенсией. В твоей конторе уже одни наши сидят. Так что давай, допивай своё и проваливай. Рюсский, блин, защитник.
Генерал, как всегда в критической ситуации стушевался, скуксился, закатил глазки и окуклился. Встрепенулся он лишь когда громада чабана ушла за свой столик. Тут он опять вскочил, выхватил табельный пистолет и начал лезть на народ:
— Почему ему можно в гастрономе, а мне нельзя?! Он был ниже меня по званию, я тоже хочу!
— Виктор Дмитриевич, окститесь, родной. Он же народ стрелял, в лавке, на окраине – было-с! А тут господа, в ресторане, в центре! — пытались образумить его коллеги по цеху.
— Как это не народ? — генерал отпустил наградной пистолет, скуксился и стал всматриваться в лица за столиками. — Да как же не народ? Да точно такие же рожи, как у народа!
— Рожи такие, да вот как-то вышли рожей лучше тех. Садитесь вы лучше, Виктор Дмитриевич, водочки тяпнем. А защищать народ будем с февраля, как с лыжиков вернёмся.
Генерал любил лыжи, поэтому размяк, сел, и более его никто за весь вечер не слышал, кроме того момента, когда четверо солдат загружало его в ведомственный «членовоз» с мигалкой.
В сам Новый год, когда ужимки телевизионных шутов, мозоливших глаза не первый год и чертами лиц походивших на своих знаменитых родителей, сжались в гримасе до скомканной бумажки в привокзальном сортире, и мумифицированная дама продекламировала про «пять минут», все сорвались поздравлять близких и знакомых.
В мужском сортире была очередь. Из всех углов сыпались любезности «моя кошечка», «я тут со своей мымрой», «лапа, буду на новогодних у тебя». То ли араб, то ли таджик, то ли хач, выяснив, что у Буржуя нет неотложных нужд, ни больших, ни малых, сказал, что, если звонить, то тогда очередь. В своём разговоре с любовницей Буржуй обещал приехать на днях в Испанию, спросил про подарок и вообще всячески расцвёл, как и окружавшие его мужики, мило воркующие со своими возлюбленными студентками ВУЗов, отправленных загодя на курорты в окружении дорогих подарков.
Отзвонившись, Буржуй собрался выйти покурить на улицу, на свежий воздух, однако с удивлением обнаружил туда очередь из бесформенных туш «вторых половин», завёрнутых в дорогие платья от ведущих дизайнеров, смотревшихся на клушах как нитки на толстой катушке. И из пухлых уст тётенек так же, то тут, то там, вырывалось «пусенька», «мой тарзан» и «как тебе мой подарок, дорогой». Через стекло двери Буржуй увидел свою жену, которая в одной руке держала телефон, во второй тонкую сигарету; масляные глаза её блестели похотью, а снежинки таяли на жёстко заштукатуренном лице и стекали по трём подбородкам в глубокое декольте, в котором возлежало последнее возбуждающее, что осталось от разжиревшего тела бывшей украинской лимитчицы. На секунду глаза супругов встретились. Буржуй нелепо, вяло помахал ей ручкой, а жена, с такими же масляными глазками, посмотрела на него и сквозь него, затянулась сигаретой и, как ни в чём ни бывало отвернулась, продолжив разговор со своим «тарзаном».
Когда все вернулись в зал, там шла заключительная часть действа под названием беспощадный Новый год в мультинациональной России. Группа представителей Кавказа раздвинула столики в центре зала, оголила свои волосатые торсы и танцевала страшный хоровод вурдалаков, гортанно выкрикивая что-то на своём языке. В центре хоровода что-то горело, диджей с разбитым «за нерасторопность» носом сам напевал лезгинку, перепуганный персонал спрятался по щелям, как тараканы. Краем глаза было видно, как один горец щупает Снегурку – студентку театрального, и та, в общем, не против – для этого и пошла в театральный. Но горец захватывал также и щуплого Деда Мороза, но тот пока ещё не примерил на себя новое ампулуа, хотя, судя по тому же ВУЗу, морально был готов. Видя обнимающиеся разгорячённые мужские тела и сумасшедшие взгляды детей гор, готовые убивать неверных на месте, Буржуй брезгливо поморщился, сказал кому-то в пустоту «довели страну» и собрался взывать к порядку. Хотел позвать ментов, однако, вспомнив евсюковщину из левого угла, а также о том, что у каждого горного джигита в кармане по десять легальных «корок» МВД, от постового до прокурора, плюнул и засобирался домой.
Уже по дороге, сидя у открытого окна машины, чтобы алкоголь выветривался, он думал, куда катится страна, о вседозволенности «чёрных» и о волшебной заграничной жизни его сына, который обнимает, может быть, гибкий стан дочки американского сенатора. Или сына кювейтского эмира, прости Господи. «Да, конечно, надо валить из этой страны. Довели, развалили, сволочи. Вот только ещё чуть-чуть, последний тендер, честное слово!» — думал Буржуй, хотя в глубине души понимал, что он, как и все «наверху», давно уже конченый наркоман на дозе государственного бюджета.
