Прогон (Как режиссёр прогон устраивал)
Режиссёр сидел в пустом зале и внимательно вчитывался в инвестиционный план, подсунутый ему директором театра. Яркая лампочка выхватывала из темноты сосредоточенное лицо работника культуры, пытавшегося разобраться в хитросплетениях цифр, а главное в том, как с этого поиметь денег.
«Мы берём в этом гранте, суём в тот фонд, тот фонд крутит, в это время мы затеваем ремонт крыши, а они вешают баннер с кровавым тампаксом на весь фасад. Чертовщина какая-то! Почему я должен разбираться в этой фарисейской ереси? Я – художник, творец, у меня постановки, перелёты, работа! Хотя, честно сказать, надо было-таки с Израиличем на MBA сходить, преполезная в наше время бумаженция! Не чета диплому».

Куцему полёту финансовой мысли театрального деятеля мешал шум, доносящийся со сцены. Режиссёр снял очки, протёр кулаками уставшие глаза и близоруко уставился на сцену. Наверное, в первый раз за полчаса прогона.

На сцене бесновался мужик в старом овчинном тулупе, с бородой, сбившейся на бок, с глазами навыкат и красной мордой банщика. В руках мужика мелькал взаправдашний топор, украденный с пожарного щита; все окружающие местного Распутина персонажи в страхе прятались по углам сцены. Мужик исполнял неистовый трепак, с неуклюжими припрыжками, ужимками не в тему и забавными притопами. Из-под расхристанного тулупа торчала полосатая потная матроска, болтался нательный крест и чехол сотового телефона. Но самым вопиющим было то, что выкрикивал мужик! Это был отборнейший трёхэтажный мат. Особо омерзительным было то, что мат шёл низкопробный, как и весь танец артиста, слова были подобраны не в тему, и просто шли прямым нескончаемым потоком, как бы отпечатком воспалённого сознания, которое прорвало в момент внезапной сценической славы. Оратор периодически срывался на Шариковское «эх, говори, Москва, разговаривай, Россия», но вовремя осекался и начинал опять вываливать на-гора дешёвый кабацкий мат, без, как говорят, изюминки и «подвыперта». Судя по сбивающемуся дыханию доморощенного скомороха, нечеловеческому напряжению при вставании из приседа, всё это продолжалось уже достаточно долго. На счастье режиссёра, мужик зацепился лаптем за выступающей из досок ветхой сцены гвоздь, который каждый выступающий помнил лучше, чем текст роли. Лапоть из реквизита с треском порвался, обнажив ещё более омерзительные китайские кроссовки, и актёр в замедленном полёте на пол успел высказать всё, что думает по поводу этого нищего театра, директора, режиссёра в частности и жизни простого актёра вообще. Пожарный топор отлетел в сторону, мужик уткнулся рогом в протёртый до дыр и заноз пол театральных подмостков, последний матерок упорхнул гулким эхом в древние механизмы занавеса и сцена закончилась.

— У Булгакова, вроде, с балалайкой было, дражайший, и без мата, — нарушил молчание режиссёр. Он сам не заметил, как встал и смотрел на действо с отвалившейся челюстью, поддерживая её дужкой от очков.
Судя по установившейся гробовой тишине, кто-то что-то сделал не то.
— Балалайку, говорю, у реквизиторов сложно было взять? Или опять, черти театральные, весь реквизит пропили? — режиссёр начал терять терпение. Отвлекаться на прогон было не в его правилах.
— Дмитрий Иванович, это не Булгаков! — снизу, сложив ладошки рупором, пыталась докричаться ассистентка Даша. — Это Грушовский! «Стрелочник»!
Народ на сцене, чуткий до любых сколь угодно тонких веяний, понял, что режиссёр, как всегда, не в теме, народ залыбился и начал роптать. Режиссёр поспешил сесть на место. Шёпотом обратился к ассистентке:
— Какой Грушовский, Даша? Я что, «Собачье сердце» не могу узнать? Я, выпускник ГИТИСа, мастерской Ройзмана, режиссёр театра Гоцмана?!
— Вы же сами распорядились поставить, у нас премьера через неделю, — отвечала удивлённая ассистентка. — Грушовский, великий русский драматург, 92 года рождения. Трагически погиб от падения сосули, когда возвращался с частной ёлки олигарха, где подрабатывал клоуном. Ну, Дмитрий Иванович, фонд Грушовского, грант. Бабки стрелочника...
— Чёрт, точно! — режиссёр хлопнул себя по лбу. — Бабки стрелочника! Так что, это уже ставится? Тьфу ты, это оно и было. Даша, в двух словах, что там в пьесе?
Даша округлила глаза:
— Дмитрий Иванович, вы что, сами не читали? Это же бестселлер, все читают! Фильм скоро ставить будут.
— Я – русский режиссёр, Даша. Я читаю инвестпланы, чтобы взять из фонда грант. В этом и заключается моё творчество и авторский стиль. Что там написал рефлексирующий вьноша из бульбастана, словивший сосульку в темечко, я, во-первых, и так догадываюсь – это не сложно, во-вторых, не так это важно по сравнению с тендерной документацией на ремонт крыши. Зритель – он всё проглотит, а крыша вот-вот обвалится.


Режиссёр понял, что самое время брать ситуацию под контроль. Он опять вскочил, похлопал в ладоши, обращая на себя внимание:
— Так, товарищи, всё замечательно. Очень образно, динамично, современно. Давайте этот эпизод ещё раз.
Мужик, так и лежавший на сцене, всё ещё тяжело дышал, но нашёл в себе силы ответить:
— О, етить твою мать, режиссёр проснулся! Да вот уж хрен тебе!
— Родной! Вы много себе позволяете! Кстати, кто вы? Я вас в гриме и сзади не узнаю.
— Пардоньте, господин режиссёр. В роль вошёл.
Мужик, кряхтя, встал, отряхнул подол тулупа и снял бороду. «Вылитый Шариков,» — подумал режиссёр.
— Роман Чрезвычайный, к вашим услугам!
— А, Чмырько, не признал. Богатый будешь. Зачем этот псевдоним тебе, Чмырько?
— Вот вдруг завтра встану, и сразу – всемирно известный?!
— Вдруг бывает только пук, родной. Не буду рушить хрустальный замок твоей мечты. Расскажи мне, что тут было, на сцене? Топор кровавый, тулуп этот пыльный, мат-перемат. Хорошо, что хотя бы на сцену не нагадил.
— Обижаете, господин режиссёр. Гадить на сцене в наше время моветон. Что мы, неграмотные что ли, свежих буржуинских тенденций не знаем? Вот тулуп не трожьте! Отцов тулуп. Как я подался в город, в театральный, так отец и запил пуще прежнего, только тулуп от него и остался. Не дождался всемирной славы сыночка, буквально чутка не дотянул, так и сгинул в колхозе проклятом.

«Ну, вылитый Шариков, и откуда такого откопали?» — опять подумал режиссёр, подивившись кабацкому ходу речи артиста.
— Давай, Чмырько, не касаясь грязными режиссёрскими руками твоего хрустального замка всемирной славы, вернёмся к нашим баранам. Подскажи, родной, что это за сцена была? Я что-то в сценарии не нахожу.
Ассистентка Даша суетливо засунула бумажки сценария в руки режиссёру. Он полистал туда-сюда, но налицо было незнание материала.
— Что ж вы, Дмитрий Иванович, в сценарии-то плаваете? — усмехнулся артист. — Страница три. Сцена с «айфоном», где Иван изменяет свою жизнь. Заодно и приканчивает жизни всех, кто в «Сапсане».

Режиссёр нагнулся к ассистентке. Даша бойко нашла страничку и начала спасать начальство:
— Я же вам кричу снизу, кричу, «айфон», а вы не слышите ничего.
— Да откуда же я знал, что в сценарии «айфон», это же идиотизм!
— По пьесе деревенский стрелочник Иван получает от возлюбленной, уехавшей на заработки в столицу, смску, что она его не любит, а любит олигарха. У Ивана крушение идеалов, он понимает устройство мира, что во всём виноват всемирный заговор сионистов, и он решает пустить «Сапсан» под откос, потому что там катаются богатые жиды, которые коварно завладели его возлюбленной.
— Бред сивой кобылы. «Айфон» тут причём?
— Ему издательства денег не давали. Он договорился с местным белорусским «эпплом», что пропихнёт их продукцию в пьесу, а они ему интернет оплатят.
— Какой ещё интернет? Так он выпустил книгу или нет?
— Да нет, конечно, его сосулькой прибило.
— Да пошли они все, идиоты, драматурги хреновы россиянские доморощенные, к чёрту!

И уже распрямляясь на сцену:
— Так, где же тут, дражайший, топор в сцене? Откуда эти танцы с бубном, мат и тулуп?
— Осмелюсь заметить, господин режиссёр, что великая пьеса внезапно известного российско-беларусского драматурга, 92-го года издания (я имею в виду драматурга), заканчивается на странице номер пять. Не очень, знаете ли, словоохотливый драматург. Был.

Режиссёр пошуршал бумажками, и действительно, на странице номер пять, ближе к самому верху, размашисто значилось слово «Конец».
— Всё-таки, Чмырько, где топор-то? Не увиливай.
— Да там топор, вы почитайте сцену повнимательнее.
— Ну, хорошо, читаю: Иван, «айфон», смс, «будущее зависит от тебя», переводит стрелку. И? Где топор, тулуп, мат? Вся сцена в три строчки убралась.
— Именна, дорогой вы мой Дмитрий Иванович! — глаза актёра загорелись, он подбежал к краю сцены, свесил ножки и начал пламенный рассказ:
— В переписке Соломона Михоэлса с Эренбургом так и сказано, что каждый актёр должен, просто обязан, так сказать, его миссия на этой земле – привносить всего себя в действо, творчески преломлять идейные замыслы автора в то соцветие сценических жестов и слов, которые, которые... Короче, забыл. В общем, там про то, что каждый – личность и каждый право имеет. Я вот актёр, это моё видение материала. Ваш желторотый драматург, пока его боженька не прибрал, успел лишь три сточки накатать, я виноват, что ли?
— Личность. Право имеешь. Видение. Не много ли берёшь на себя, актёришко?
Актёр встал, обиженно посмотрел в зал, пытаясь разглядеть за яркой лампочкой лицо режиссёра:
— Сообразно зарплате, товарищ начальник.
— Э как оно вышло, куда загнулось! Простите, и как же творчество с зарплатой соприкасается? В переписке Соломона с этим, как его, Оренбургом, ничего не сказано?
— А в ваших умных экономических талмудах не сказано, что актёрам надо платить?
— Ну, нарооод, ну, народ! Начитался евреев и теперь вопросом на вопрос отвечает! Что вам не нравится? Всё по закону, по тарифной сетке...
Не успел режиссёр закончить речь, как на сцене поднялся галдёж из массовки. Народ массово материл театр и кивал на подачки вместо достойной оплаты.
— Что я вам, рожу их, что ли, напечатаю, деньги эти чёртовы?! Я режиссёр, вашу мать, я постановками должен заниматься, творчеством, а не бабло вышибать, как бандит какой, ей-богу!
— А не надо нам ваших денег,— презрительно сказал актёр.
— Как так? — заинтересовался режиссёр.
— Сами проживём, не маленькие. Но, чур – уговор. Вы не лезете к нам, мы не лезем к вам. Пилите, воруйте, откатывайте, рекламой завешивайте, сдавайте площадя в чёрную, хоть наркоту тут мешками расфасовывайте с проститутками и депутатами! Но всё, что касается творчества, – это наше.
— В каком смысле?
— А в таком, товарищ начальник. Не платите – не требуйте! Мы сами будем придумывать, как ставить. Мы в театр пришли играть, а не финансовыми потоками рулить.
— Господи, да пожалуйста, хоть нагадьте на сцену! Но ради бога, что же вы, убогие, с деревень, показать-то народу можете?! – взмолился режиссёр.

Только сейчас он заметил, что в качестве декораций выступает огромный член из папье-маше, а массовка вокруг вся в трусах стрингах, пирсинге и с крашеными губами да подведёнными глазами. Тут же на сцену из-за кулис буквально вывалился обкуренный молодой человек в мятых одеяниях и начал нести околесицу: «Ажзинь, уахаза, айфон, дызынь!\ Хе-хе, эр лэ зэ».
— Кто пустил этого наркомана?! — возмутился режиссёр.
Чмырько подошёл к обдолбышу, обнял его по-отечески, и ответил:
— Вот только не надо этих грязных инсинуаций! Это наш театральный поэт, Леопольд Верчёных, пророк ново-будетляндской эпохи!
— Судя по декорациям, у вас и Малевич свой есть? — с ехидцей спросил режиссёр.
— Есть, конечно, только он пока в СИЗО сидит. За искусство пострадал – на мосту эскиз к постановке рисовал. Настоящий художник! Сила беспредметного!
— Какое же это беспредметное, когда на сцене, простите, фаллос пятиметровый?!
Народ на сцене повернулся к фаллической конструкции и задумался. Режиссёр устало сел.

— Даша, это позорище. Я больше не могу. С таким, простите, быдлом, каши не сваришь. Откуда его только набрали?
— Из театрального, ясное дело. Там каждый мнит себя бриллиантом и ждёт оправы из золота.
— Но вот, например, вы, Даша, не полезли же на сцену? А полезли ближе к режиссёру.
— Так правильно, я же не из деревни, я местная.
— Даша, вы умная. Скажите, что мне делать с этим всем?
— Ничего.
— Как это ничего? Это же... Не знаю, как сказать… это катастрофа, это падение ниже выгребной ямы, это стыдно, Даша, мне стыдно это показывать приличному народу!
— Приличный народ давно в театры не ходит. Всё больше по торговым центрам и за границу, на море купаться. Вы вот, Дмитрий Иванович, давно на опере были? Или в филармонии?
— Нет, конечно, что я там забыл.
— Ну вот, Дмитрий Иванович, и успокойтесь. Тот народец, что забредёт в наш вшивый театр, если, конечно, крыша не провалится, с этим народцем, что на сцене, найдёт самый что ни на есть консенсус. Да посмотрите, они даже говорят на одном языке!
— Думаете, Даша, всё так оставить?
— Конечно! И вам гора с плеч, и народу радость самовыражения.

Разговор прервал сотовый телефон:
— Алё, Дмитрич, твою мать, где тебя черти носят?! Мы с инвестором уже в «Артистическом» ресторане, что за углом от театра. Куда ещё бедных артистов не пускают, ты знаешь.
— Да я это, прогон тут у меня.
— Какой прогон?! Ноги в руки и сюда!

Режиссёр радостно вскочил, засуетился и начал заталкивать объёмный документ инвестпроекта в кожаный портфель.
— Даша, я по делу, ты – за главного.

Уже пробираясь по ряду кресел, режиссёр услышал со сцены:
— Это беспредметный хер!
Не сразу поняв, что эта реплика относится к нему, он чуть прошёл дальше, но остановился и спросил:
— Это вы мне?
На сцене стоял Чмырько, он отпил из невесть откуда взявшейся бутылки портвейн «Три семёрки», занюхал крепкий дух политуры накладной бородой, которую держал тут же, в другой руке, и повторил, уже слегка пьяным нагловатым голосом:
— Это – беспредметный хер. Фаллос по-вашему, по-господски. Вы консультировались у нас по поводу суперматизьма.
— Супрематизма, наверное? Да-да, замечательный фаллос, так держать! — крикнул на сцену режиссёр и побежал к выходу.
— Вы, если что, заходите к нам! — крикнул вдогонку Чмырько.
— Да вы и сами прекрасно справляетесь! — ответил режиссёр, уже не поворачивая головы.
— А то-то ж! — крякнул удовлетворенно самостийный народный лидер, повернулся к массовке и зычно продекламировал: — Искусство, оно такое, итить его в качель, принадлежит народу! Правильно я говорю?
— Дааа, верно, так их! — донеслось из толпы. И все радостно и возбуждённо, допивая один портвейн на всех да закуривая, начали разбредаться по своим углам, как будто сегодня одержали великую победу над врагом.