День хорька
Филипп Иванович Конхобуров встал, как всегда, рано утром, почистил зубы пастой «Жемчуг», наглотался воды с запахом ржавчины и пошёл на свою маленькую кухню. Там он включил телевизор – новости, – покушал картошку с курицей и морковно-сырный салат. По телевизору показывали ужасы, творящиеся в далёком неведомом мире, где светило солнце и всё было не в порядке. Жителям родной страны пообещали пасмурную погоду, метель и ветер северный. Конхобурова всегда удивляло, как в такой огромной стране, раскинувшейся на пол земного шара, нигде нет солнца? Но на полпути мысль застряла в снежной вьюге путающихся дум об отечестве, да так и осталась мёрзнуть до следующего прогноза погоды. Пошумев на прощание бачком в узкой расщелине туалета, Филипп Иванович надел бесформенные чёрные ботинки, бесформенную чёрную куртку, натянул шапку, закрыл сначала деревянную дверь, потом железную и вышел на работу.

Надо заметить, что мать Конхобурова в годы своего советского девичества на сборе урожая солнечного Кавказа согрешила с молодым, как она говорила, красавцем-горцем, навечно запечатлев этнический конфликт на славяно-кавказской физиономии своего отпрыска. Вероятно, красавец-горец имел долгое воздержание до встречи с матерью Филиппа Ивановича, и кавказские черты лица получившегося ребёнка одержали полную и сокрушительную победу, оставив на долю славянских генов рыхлое тело и впалую грудь. Вместе с падением Советского Союза пало и мирное существование товарища Конхобурова, который превратился из товарища инженера Конхобурова в «лицо кавказской национальности» из серии «документики, пожалуйста».

Утренний путь к метро проходил, как всегда, незаметно, Конхобурова брёл, погруженный в свои чувства и мысли. У киоска привычно копошились местные утренние алкаши, «муляжи» людей, которые автономно существовали у источников живительной спиртовой влаги, надирались, неуклюже пытались имитировать жизнь, но потом сдавались и возвращались в свои жилища. На другой стороне улицы сверкал компьютерный клуб – казино «Золотой Шар», рядом с которым находилась конечная остановка транспорта от международного терминала аэропорта. Тоннель подземного перехода соединял две стороны улицы как два разных мира. Вот в этом тоннеле как раз и разыгрывался ежедневный спектакль, который, если сказать честно, уже изрядно поднадоел Филиппу Ивановичу. Он даже прозвал тоннель «мясорубкой», потому что далеко не каждому человеку удавалось пройти его. Обитали в там, естественно, представители доблестной милиции.

— Сержант Раджабов, документики, пожалуйста, — в тысячный раз утренний странник слышал знакомый кавказский акцент. Форма подачи материала никогда не изменялась, как и последняя буква фамилии.

Далее следовал короткий спектакль. ППС-ник брал паспорт, изрядно замусоленный его предыдущими коллегами, читал славянскую фамилию, и первая фаза удивления пробегала по горскому лицу. Вторым шоком было место рождения подозреваемого – город Москва. Добивала патрульного прописка: в графе стоял старый одинокий штампик, указывающий на единственное и вечное место прописки – в столице, изначально, с самого рождения. Далее паспорт подвергался тщательному исследованию на предмет подделки, обнюхиванию, царапанию фотографии. Потом следовал контрольный звонок в местное отделение милиции, краткий разговор на нерусском языке, и патрульный, с лицом, будто он проверил документы у пророка Мухаммеда, отдавал документ в полном молчании. Так повторялось из дня в день.

* * *
На работе было всё по-старому, всё, как всегда, как каждый день. Филипп Иванович брал ключи на «вертушке», шёл в свою обветшалую комнатёнку и садился проектировать изделие. Через полчаса подходили остальные сотрудники, начинались чайки и обсуждения. Днём все дружно шли на обед, в местную столовую, кушать. Вторая часть дня проходила в чайках, обсуждениях, а иногда и в разработке изделия. Молодёжь играла в «херуос». Такой день.

Практически каждый день один из арендаторов, которых было тысячи на этаже, закатывал пирушку, посвящённую будущим прибылям. Бесконечно длинный коридор с протёртым линолеумом и через одну горящими трещащими лампами, как в тоннеле метрополитена, оглашался шумом, вознёй и пьяными излияниями сиюминутных нуворишей с криками «нарубили чёртовой капусты». По задержке доходящего из коридора звука опытные работники НИИ примерно могли оценить, какая контора пьянствует: то ли ЧП «Сапун» удачно завезло новых плюшевых заек из Китая, то ли ООО «Альфа» удачно хапнула госзаказ не важно, на что. Ни для кого в комнате не было секретом, что всякие ЧП и ООО обложили их вокруг так, что даже патриотические речи президента не внушали доверия в возрождение отечественного ВПК. Все слышали лишь головокружительные суммы денег, которые вливаются в запуск очередного спутника, но колбаса в магазинах дорожала, а зарплата разработчиков спутников не росла. Так было изо дня в день. Такой год.

Так же из года в год в конторе отмечали Новый год и День проектировщика. Тогда засаленные столы сдвигались, стыдливо прикрывались короткой одноразовой скатеркой, из углов вытаскивались неудобные старые стулья из зелёного кожзаменителя с раскоряченными стальными ножками, на столе появлялась недорогая водочка, нехитрая закуска и редкие домашние разносолы. Старшие говорили длинные речи и быстро напивались, младшие сначала наедались, но потом догоняли старших и тоже напивались. Затем шли пьяные речи, битва за Сталина, краткие и пламенные политические дебаты с одним и тем же выводом: «разворовали всё, всех расстрелять, гадов». Иногда доползали и до танцулек с вялыми приставаниями. А следующим днём всё было так, как будто предыдущего дня и не было: никто не помнил, кто к кому пристал, подоконник заметало метелью, и опять начинались обычные трудовые будни, с чайком на чертеже изделия, с пьяной оргией арендаторов вокруг тележки с товаром и мерным мурлыканием радио «концерт по заявкам». Так было из года в год. Такая жизнь.

Не скроем, что Филипп Иванович иногда порывался разорвать этот порочный круг обрыдшей круговерти одинаковых дней. Так, однажды он решился и пошёл обедать в модный ресторан, куда ходят арендаторы побогаче. Но именно в этот день там было спецобслуживание, и Филипп Иванович вернулся в свою столовку, к кандалам жирного пластмассового подноса, и неизвестным сурком погрызенным по краям стаканом компота. В другой день Конхобуров захотел сбежать с работы и просто погулять по улицам, поддаваясь импульсному тяготению весны, но в этот день опять взорвали в метро, и он, памятуя о своей внешности, развернулся уже у входа в вестибюль станции и поплёлся назад. А один раз он даже захотел перейти на работу в другое НИИ, и ему даже посчастливилось быть приглашенным на собеседование, но в этот день была страшная метель, намело сугробов, единственный выход с территории по узкой снежной тропке закрыл чей-то огромный чёрный внедорожник. В попытке обойти машину, Конхобуров провалился по пояс в снег. Конхобуров понял, что он не Суворов, вернулся на работу и положил сушить ботинки на батарею. Жизнь была однообразна, зато стабильна.


* * *
Одним весенним утром, когда таджикские дворники с матерком катались на снегоуборочном тракторе по двору, Филипп Иванович Конхобуров встал, как всегда, рано утром, почистил зубы пастой «Жемчуг» и пошёл на свою маленькую кухню. Там он включил телевизор – новости, – покушал макароны по-флотски и запил чаем в пакетике. По телевизору показывали ужасы, творящиеся в далёком неведомом мире, где светило солнце и всё было не в порядке.

На морозной весенней улице алкоголики привычно подпирали киоск, «Золотой Шар» привычно зазывал игроков, а на стоянке в сторону аэропорта стояли легко одетые девушки лёгкого поведения с тяжёлыми чемоданами и озабоченные молодые люди в очочках, нервно поглядывая на дорогие часы. Конхобуров, как всегда, смело шагнул в тоннель-«мясорубку».

— Сержант Цечоев, документики, пожалуйста.
— Да, пожалуйста, товарищ милиционер, — Конхобуров заученным движением нырнул во внутренний карман и вытянул оттуда поношенный паспорт.
Но произошёл сбой обыденной программы. Патрульный не стал открывать паспорт.
— Обижаете, товарищ. Я вам не милиционер больше, — ответил гордо горец и улыбнулся своими белыми зубами.
Конхобуров впал в ступор. Он мало интересовался политикой, справедливо полагая, что эти высшие материи не касаются простых людей. Зарплату в его НИИ в последнее время стали платить вовремя, до пенсии он дотягивал спокойно, а планируемая пенсия пока покрывала квартирную плату с учётом всех льгот. Даже в приснопамятный 91-й год он проходил мясорубку без проблем, а тут такое! Видя замешательство подозреваемого, горец перехватил инициативу.
— Мы теперь полицейские, товарищ, — и продолжил улыбаться, не открывая паспорта.
Конхобуров не знал, что сказать и что делать. Расстреливать его было вроде не за что, за электричество платил вовремя, партию не очень, но любил, и систему, в общем-то, скорее поддерживал. Не приводился, не был замечен, не учувствовал. «Меня-то за что!» – лихорадочно соображал задержанный, пока ноги становились предательски ватными.
— Я что-то не так сделал? — разлепил рот Филипп Иванович и удивился своему слабому белящему овечьему голоску.
— Теперь к нам надо обращаться «осподин полицейский», понятно? — добродушно спросил патрульный горец. — У нас сегодня первый день полицейского.
Конхобуров понял, что сейчас точно тут, у стеночки, заделанной грязной белой обваливающейся плиткой, его и кокнут. Однако улыбающийся господин полицейский протянул назад его документы, даже ни разу не открыв их. Когда к задержанному вернулся дар речи, он тихо спросил:
— А мы тогда теперь кто?
За горца ответил здоровый прапорщик с кокетливым жемчужным ожерельем на здоровенном запястье, который рядом проверял другого задержанного. Не отвлекаясь от процесса, он через плечо, усмехнувшись, в полголоса сказал:
— Хорьки, кто ж ещё?! И у вас – день хорька!
Горец насильно всучил паспорт в слабеющие руки Филиппа Ивановича, убаюкивающе приговаривая:
— Вам название ещё не придумали, начальство нас ещё не информировало. Удачного дня, товарищ, вы свободны.

Филипп Иванович Конхобуров сжал заиндевевшими руками паспорт, развернулся на ватных ногах и медленно пошёл через «мясорубку» в сторону «Золотого шара». День хорька начинался.