Несмотря на суровое воздаяние герою, педоборцы сочли «Лолку» литературной провокацией. Некая баба, пишущая дамские пошлости под именем Соколова Екатерина, в истерическом экстазе потребовала от автора сходить в церковь и помолиться: «избавь меня Господи от грязной похоти». А в случае малодейственности молитвы рекомендовала писателя застрелить. Не отстали от воинственной женщины и прочие филистеры, позиционирующие себя отцами и матерями дочерей. «Алёша» не мог не предвидеть такую реакцию. Но зачем-то попытался оправдываться. Ну так, «Алёша» ведь. Нет бы сказать: «Цыц, мещанская сволочь! Вы аттестуете меня душевнобольным?! А вы, значит, здоровые? Правильно! Ещё Максим Горький сказал: “Здоровым – место в стаде”. Идите и паситесь. Я не беседую со скотами». А потом можно было бы, как теперь выражаются, ловить лулзы, глядя как благопристойная публика исходит воплями и ругательствами. Педоборцы – что собаки. Нам в забаву дразнить их. Екатерина Соколова в одной из инвектив немало позабавила меня, высказав пожелание видеть в повести другой сюжет. Приемлемый для неё Миня Осторожный «колол бы себе бром под лопатку каждое утро», а по вечерам, видимо, истово молился, испрашивая у Господа скорой смерти себе, «выродку». Желательно при этом мучительной, чтобы потрафить педоборцам и расплатиться за греховные мысли и вообще за наличие на белом свете, столь смущающее благочестивых матерей и отцов. Понятно, что угодить подобной аудитории немыслимо. Но что тогда делать? Алёша, надо было развить провокацию до конца, чтобы бешенство довело врагов до нервного истощения и сердечного приступа. Как? В полемике с Екатериной Локис потребовал признать за литературой право на отрицательного героя. Так вот, чтобы лишить бабу возможности произносить членораздельную речь, чтобы оставить ей только визг и вой, следовало сделать Миню не просто мерзавцем, а везучим мерзавцем, которому сходят с рук его злодеяния.

«Алёша» во всех своих произведениях уделяет пристальное внимание Фатуму. И Фатум этот настроен к нимфолептам и лольникам весьма неблагосклонно, более того – провокационно. Он сыплет искушениями, словно подталкивая к беззаконию, чтобы потом неотвратимо и сурово карать. Рок, видимо, надлежит воспринимать как мистическую манифестацию педоистерии, ибо она столь же иррациональна, жестока и безлична. Автор как бы мимоходом изрекает программный афоризм: «В стране, где нельзя рассчитывать на закон, можно надеяться на случай!» По воле случая в историях Локиса совершаются преступления; прихотью случая движется и меч наказания. В некоторых сценах писатель явно перебарщивает. Так, в повести «Доля ангела» он роняет с неба Южно-Корейский «Боинг» и ударяет им в здание Пулковского аэровокзала, разнося и то и другое «на миллиарды мелких кусочков». В упомянутом интервью Локис признался, что занятие литературой для него – «это самоудовлетворение за письменным столом». Педоборцы, разумеется, воспринимают эпатажную фразу в сексуальном смысле. Но что взять с озабоченных половым вопросом болванов?! Психоаналитик попытался бы объяснить Алёшины творения как борьбу писателя с его фобиями. Мол, если Рок – символ педоистерии, то Локис, моделируя воздействие Случая на жизнь героев, овладевает своим страхом перед педоборцами. Образно говоря, сочинитель берёт в руки педоистерийный топор, взвешивает его, делает пробные замахи, рубит воображаемые головы и возвращает себе состояние психологического комфорта – через понимание, что инструмент сей не столь ужасен, каким кажется на первый взгляд. Однако я не склонен к подобным умозаключениям в стиле «венского шамана». Для нимфолепта, знакомого к тому же с романом Джона Фаулза «Волхв», «самоудовлетворение» Локиса есть игра в Бога. На бумажных или виртуальных страницах он – единственный властитель судеб своих героев. Он – Фатум. Он может делать с ними всё, что угодно. И посему… «Алёша» вполне способен изменить жизненный путь Мини Осторожного. Даже сейчас, когда повесть опубликована. Ведь для всемогущего Господа нет прошлого и будущего. Поэтому, как истинный постмодернист (в литературном творчестве), позволю себе пофантазировать по поводу Мини, придумав концовку, от которой у педоборцев гарантированно случится разрыв шаблона.

 

Итак, Осторожный спрятал тело. Повелительным мановением пера я просветляю помутившийся разум героя. Теперь его задача – уничтожить любые возможные следы. Комната должна стать стерильной! И Миня начинает действовать. Три дня спустя после убийства (выждал момент, купил канистру бензина) он сжёг вещи «лолки» на пустыре. Вместе с девичьей одеждой было предано огню постельное бельё: там, несомненно, оставались волосы и микрочастицы. Микрочастицы. МИКРОЧАСТИЦЫ. Это грозное слово стало наваждением и перманентным кошмаром преступника. «Они могут быть где угодно!» – сверлила мозг истерическая мысль. Миня купил мощный пылесос и громадный запас бумажных мешков к нему. Ранее он не отличался безупречной чистоплотностью, и несколько генеральных уборок подряд могли бы показаться подозрительными. Поэтому лольник не спешил, хотя каждый «впустую» пропущенный день отзывался в его голове паническим страхом. Стоило соседям отлучиться хотя бы на полтора-два часа, как Осторожный хватался за пылесос. Заполненные мешки Миня выбрасывал в разные мусорные баки, либо, когда совсем уж подводили нервы, сжигал на том же пустыре. И вот, истекает июль, август, сентябрь. Лольник извёл больше сотни мешков и кучу половых тряпок, но сердце, стимулируемое адреналином, не утихает. Напротив, донимает и бьётся сильнее. МИКРОЧАСТИЦЫ. Они ведь не видны невооружённому глазу! Миня близок к нервному срыву. Его мучают кошмары: милиция, тюрьма, решётки, уголовники, чьими всеядными неукротимыми членами педоборцы повадились стращать педофилов... За завтраком, обедом и ужином он всё чаще ловит себя на том, что у него дико трясутся руки, даже ложкой в рот не попасть. Это катастрофа. Что делать? ЧТО ДЕЛАТЬ? Преступник удесятеряет внимательность. То место на полу, куда во время удушения пролилась девичья моча (извините за натурализм!), Миня в четвёртый раз обрабатывает 70% уксусом. «Нет! К чёрту! Мало! А вдруг?!..» Нужно действовать радикально. Убийца посещает строительный супермаркет и делает покупки – не только необходимое, но и постороннее, для отвода глаз. Он вырезает с пола внушительный кусок линолеума и заменяет новым. «Хуй вам, а не молекулы, – бормочет преступник, прилаживая аккуратный квадрат. – Цвет, конечно, совсем другой, но что вы докажете?!» Старый фрагмент, полысевший от кислоты, Осторожный отправляет в мусорный бак на противоположном конце города.

Меж тем, Фортуна, весьма неблагосклонная к лольнику, становится вдруг чрезвычайно (Миня бы сказал – подозрительно) любезна с убийцей. Тело не находят ни осенью, ни зимой. Более того, на счастье преступника, на чердаке – специфический микроклимат, и труп не гниёт, не разлагается, а тихо мумифицируется – как иногда тушки одиноких старух, отошедших ко Господу в своих квартирах. Но лольник знает, сколь капризна и переменчива богиня судьбы. Не ровен час… Глухим зимним вечером Миня сжигает на пустыре всю свою летнюю одежду (и очередной мешок с пылью). Присовокупляет туда же гобелен, висевший над кроватью. Осторожный пылесосил его раз шестьдесят, но кто может ручаться??.. Щедро поливает бензином обугленные остатки и снова поджигает. В костёр идёт и спортивная сумка, в которой Миня носил на пустырь мешки и вещи. Уфф, теперь, кажется, всё. Домой возвращается совершенно без сил и спит весь день, как убитый. Но страх не покидает его! Что же он забыл? Пылесос! Там, внутри, в самых недрах, в кишке и насадках могут быть мельчайшие волоски и пылинки. В течение следующего дня пылесос выведен из строя, пластиковые насадки сожжены, а спёкшийся прах выброшен в разные мусорные контейнеры. Фатум благоприятствует герою в утилизационных мероприятиях: если его кто и видит, то не обращает внимания. К тому же Миня предусмотрительно переодевается в рваную и запачканную одежду: прикидывается бомжом. Наконец, сохранив на DVD необходимые данные, он разбивает и выбрасывает жёсткий диск компьютера. Теперь наш гражданин чист как младенец. Миня собирался ещё переехать на другую квартиру, однако, рассудив, решил, что это выглядело бы подозрительно. Ведь если будут искать – найдут.

Итак, приняты все возможные меры. Уничтожено всё. И придумывать больше нечего, разве что выжечь комнату напалмом. Однако жуткие опасения и предчувствия так и не оставляют лольника. (Боже!) Покоя нет, и не предвидится. В беспредельном отчаянье Миня идёт в церковь – каяться. (Соблюдая конфиденциальность, мы не скажем, в какую). Осторожный выбирает момент, когда во храме почти нет людей. Он опускается на колени, бьёт земные поклоны и молится четыре часа – горячо, истово, страстно. Если подойти вплотную, можно услышать, как он без конца повторяет одну фразу: «Господи! Господи! Упокой и учини во Царствии Твоем, идеже лицы святых и праведницы сияют, рабу Твою отроковицу Татьяну, от руки моей невинно убиенную!» Любопытствуя такому проявлению благочестия, откуда-то появляется священник: «Я вижу, ты во скорби, сын мой. Исповедайся мне. Знаю, велики грехи твои, но Господь (иерей крестится) не оставит тебя». Лольник обрывает речитатив. Его спина покрывается холодным потом; ноги, уставшие от коленопреклонённой позиции, дрожат и не держат. «Знает? Откуда? Как? Услышал!! НЕТ!!!» Миня смотрит на священника безумными глазами и, шатаясь, как пьяный – ноги-то затекли – опрометью выбегает из храма. Тяжело дышит, вбирая в себя прохладный апрельский воздух.

Так продолжаться больше не может. Убийца осунулся и похудел. Но он всё-таки физик по образованию. К тому же, как мы знаем, «программист». Поэтому, пораскинув мозгами, он выбирает проверенный веками способ – пьянство. До ликвидации улик Миня боялся взять в рот алкоголь: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А теперь поди-ка, докажи! С 12-го апреля картонная упаковка дешёвого вина становится его ежевечерним снотворным средством. И – о чудо! – к убийце возвращается здоровый сон праведника. По утру, конечно, регулярно болит голова, но разве это цена?!  

В июле – год и 10 дней спустя – труп, наконец, обнаруживают. Ещё через три недели Миню вызывают в прокуратуру для дачи показаний. Дикий ужас, до поры отпустивший его, возвращается сугубо. Так вода отступает от берега, чтобы через час обрушиться на него волною цунами. У лольника снова трясутся руки и не попадает зуб на зуб: печатные и электронные СМИ громогласно возвещают, что полиции известен психологический портрет преступника. Миня опять близок к нервному срыву. «Портрет? И что?! Филькина грамота! К делу не подошьёшь!.. А ВДРУГ??». Сразу же после убийства лольник завязал с «транспортным петтингом». Целый год живёт он аскетом. Кто его теперь опознает? Перед ответственным визитом Осторожный выпивает лошадиную дозу валерьянки. От вина временно отказывается: нельзя терять контроль. Впрочем, паче чаяния, следователь О.Н. Косолова настроена благожелательно, во всяком случае, внешне. Лольник держится твёрдо. Через день, рано утром – снова допрос. На сей раз Косолова ведёт себя куда жёстче, напирает, дразнит подробностями и фотографиями погибшей – в живом и мертвом виде. «Смотри, это ведь ты сделал!» Миня затравленно оглядывается: в углу притаилась ещё одна дама и внимательно смотрит. «Психолог, мать её» – догадывается он. И как же себя вести? Какой у них там, чёрт его дери, портрет?? Вдруг дверь с треском распахивается и в кабинет вламывается мужик богатырского роста – майор милиции. На стол сыплется ещё пачка фотографий. Лицо девочки обезображено процессом мумификации. Лольник инстинктивно отворачивается. Майор грубо хватает его за шиворот: «Нет, ты смотри, падла! Твоих рук работа! Ну, колись, тварь! Пиши чистосердечное, мразь педофильская!» Миня краснеет, его буквально трясёт. «Михаил Христофорович, сознавайтесь, это ведь Вы убили» – журчит из угла вкрадчивый голос. «У… [вас нет доказательств]» – преступник вовремя пресекает предательскую фразу. «Что, хочешь сказать, улик нет, – взлаивает майор, – так мы найдём! Не все следы, небось, потёр. Колись, сука! Мы тебя всё равно закроем!» В горле убийцы сухо, как в печке. Он открывает рот и хрипит. Губы его дёргаются. «Ольга Николавна, он просит бумагу. Дайте ему. – Вот. Так бы и сразу. Чистосердечное». «З…з…за Ч… Чикатилло, – заикаясь, шепчет Миня срывающимся голосом – к… к…кажется, т…троих расстреляли. Я…Я невиновен!» «Тьфу ты, падаль!» – выплёвывает майор и присовокупляет непечатное ругательство. «Пётр Сергеевич, успокойтесь. Сейчас не 37-й год. Верно, Михаил Христофорович?» Лольник облегчённо кивает. «Мы не смеем Вас более задерживать. Распишитесь вот здесь и здесь. Это подписка о невыезде. Сейчас мы поедем к Вам и произведём у Вас обыск». Лицо убийцы светлеет. «Ну, поищите, – мелькает ироническая мысль».  

Криминалисты конфискуют компьютер («Вы будете неприятно разочарованы, ха-ха») и переворачивают комнату вверх дном. Улик нет, хоть убейся.

— Михаил Христофорович, зачем Вы поменяли здесь линолеум?

— Вы знаете, курил в постели. Грешен: уснул и прожёг.

— Ну-ну. Ну-ну.

Линолеум отдирают. Пристально изучают деревянный пол.

— А давно ли Вы меняли?

Миню от нервного перенапряжения вдруг охватывает неуместное озорство. Ему хочется посмотреть, как хищно вцепятся и забегают эти человечки, поставившие, верно, целью всей жизни посадить его в тюрьму. Со спокойной интонацией он говорит:

— Дак, неделю назад, кажется…

— А куда дели старый кусок?

— Да вон, на помойку отнёс.

— Понятые, давно ли у вас мусор вывозили?

— Беда, товарищ майор! Третью неделю, козлы (ой, простите) не вывозят. Бомжи вон, да собаки дрянь раскидывают…

Майор милиции радостно хватает рацию: «Степанов, оперативников во двор быстро! (шипение, треск и писк громкоговорителя трубки) Пусть мне хоть голыми руками в мусорных контейнерах роются, но кусок розового линолеума примерно метр на метр найдут!»

Обыск продолжается. Проходит 10 минут, потом ещё 20. Милиционеры, матерясь и чертыхаясь, уже копаются в смердящих помоях.

— Товарищ майор…

— Я тебе не товарищ, гнида педофильская!

— Гражданин майор, простите великодушно! Ум за разум зашёл. Видите, пью много (показывает на коробки из-под вина). Зимой, зимой ещё я линолеум-то менял. Уж Вы не обессудьте… (улыбка младенца)

— Ах ты, сука! Шутки шутить над нами вздумал! (замахивается)

— Пётр Сергеевич, при понятых…

— Извините, Ольга Николавна! Мочи нет рожу эту поганую видеть!

Майор берёт со стола рацию: «Степанов… Слышь там, отбой! Педофил, сволочь, приколоться решил. Нет там ни хуя! … (шип и помехи) Да, по ебалу бы за такие фокусы! Хотя… Подождите: вдруг врёт, сучёнок… Закончите там, только уж не марайтесь особо».  

После трёх с лишним часов титанических усилий обыск заходит в тупик.

— Товарищ советник юстиции, ничего нет…

— Вот, блядь, и правда! Колись, падла, куда улики дел! Ты у меня кровавым поносом срать будешь!

— Пётр Сергеевич! Хватит! Возьмите себя в руки, наконец!

— Ольга Николавна, ведь знаем же, что он убил!

— Пётр Сергеевич, подозреваем. Извольте выражаться в соответствии с УПК РФ.

— Простите, Ольга Николавна! Не могу больше, руки чешутся. Вы ж знаете, у меня две дочери! Вот если б кто… Да только мыслью одной о них… Я бы собственными руками яйца им… (показывает убийце увесистый кулак)

Атмосфера накаляется. Миня внутренне торжествует, но предчувствие чего-то недоброго всё сильнее сжимает его сердце. Что-то мучительно желает случиться. Фортуна кривит рот: улыбнётся или покажет зубы? Начинается второй тур обыска. Криминалисты ползают по полу, ища пресловутые микрочастицы. Заглядывают под плинтусы. Там – глубокие щели. Лольник холодеет: «Пустое! Пустое! Пылесосил ведь! Только не выдать себя. НЕ ВЫДАТЬ!» «Отодрать к чёртовой матери!» – командует майор. Криминалисты, сопя (упарились уже!), орудуют мощными фомками. Слышится треск, поднимается пыль. Оперативники запускают в обнажившееся пространство жадно раскрытые клювы пинцетов. И кажется… Нет, не может быть!!! Один из сотрудников с торжествующим видом выуживает длинный белокурый волос. У Мини округляются глаза. ЭТО КОНЕЦ! Подобно Алёше Локису «мы обязаны сделать стоп-кадр»: НАЙДЕНА НЕОПРОВЕРЖИМАЯ УЛИКА. Отпираться бесполезно. Убийца пойман. Впереди – суд и тюрьма. Снято.  

Майор неистовствует:

— Ольга Николавна, дайте, ради Христа, душу отвести! Понятые возражать не будут (грозно смотрит на них). Охота, сил нет, этой мрази педофильской фейс попортить! Дозвольте! Потом оформим как сопротивление при задержании.

— Вы забываетесь, Пётр Сергеевич! Я всё-таки представитель надзирающего органа.

— Да знаю я ваши органы! Вы что, сочувствуете ему, что ли?! Этому педофилу! Да его расстрелять мало! Да у меня ж дочери! – Сука, блядь, в пизду! Колись, гнида педофильская! А то мы на тебя все висяки повесим! На пожизненное пойдёшь, тварь!!! Да тебя зэки там в жопу ебать будут! (дальнейшее опускаем за полной нецензурностью и бессвязностью ругательств)

— Михаил Христофорович, Вы изобличены. Нам остаётся только проверить волос и официально задокументировать его как доказательство. Явку с повинной мы Вам уже оформить не можем. Утром надо было думать. Теперь Вы должны дать признательные показания.

Глаза Мини стекленеют. Кадык ходит ходуном. Убийца судорожно хватает ртом воздух. Он перестаёт чувствовать тело. «Ах, если бы сейчас умереть!..»

— Да что с ним сюсюкаться, с падлой! Вот как надо! (майор наносит мощный удар в солнечное сплетение) Говори, выблядок!

Миня издаёт едва слышный стон и заваливается на бок, съезжая по стене. Всё вокруг кружится и заволакивается тьмой. «Я не убивал», – пытается прошептать он. Одеревенелое тело падает на пол. У лольника сердечный приступ.

— Врача! Врача сюда, живо! Майор, чёрт вас дери, что вы наделали! Вы сами у меня под статью пойдёте за избиение задержанного!

— Ольга Николавна, да я легонько. Что ему, гаду, будет?! (брезгливо пинает тело) Эй, понятые, вы ведь ничего не видели? А то я вас!..

Понятые робко кивают.

— Товарищ майор, – голос советника юстиции звучит металлом, – Вы и мне угрожать будете? И им тоже? (кивает на криминалистов). Я отстраняю Вас от дела. Вы понесёте дисциплинарную ответственность.

— Ольга Николавна, за что же? Свои ведь люди! А этого и убить мало…

— Когда будет издан закон, позволяющий линчевать подозреваемых, тогда и будете руки распускать.

«Вот оно, педофильское лобби! А я ведь отец!» – злобно шипит майор. Миню увозит скорая помощь. Реанимация, на счастье майора, проходит успешно. Подозреваемый будет жить.

Долго ли, коротко ли, а через три дня приходит результат экспертизы: волос принадлежит мужчине примерно 20-25 лет. Его оставил предшественник Мини, съехавший с квартиры тремя годами ранее. Снова сделаем стоп-кадр. НЕМАЯ СЦЕНА. Следствие рвёт на себе волосы. Психологический портрет, такой удачный и такой похожий, годится только на то, чтобы использовать его в отхожем месте. Снято. За полным отсутствием улик с Осторожного снимают подозрение в убийстве. Всё, дамы и господа. «Висяк». Или «глухарь» – кому как нравится. Заглянем в кабинет О.Н. Косоловой в последний раз. Там сидят две женщины. Прислушаемся к их беседе:

— (голос меланхолический) А может быть, он и не убивал вовсе? Как теперь думаете, Мария Семёновна? Уж больно нагородили Вы с психологическим портретом…

— Но ведь подходит же! Один в один подходит!

— Подходит… Вы говорили, что его легко сломать на допросе. Что он испугается и всё выложит. А вот ошиблись ведь!

— Вы действовали слишком интенсивно. К тому же майор всё испортил.

— Да, Коршунов – человек несдержанный. Ему бы в НКВД работать при Берии.

— Или в Святой Инквизиции при короле Филиппе. Вместо того, чтобы психологически сломать человека, он сломал его физически. И вот результат. Теперь мы ничего не докажем.

— И всё-таки мутный человечек этот Михаил (фамилию мы вырежем). Что-то он скрывает… Милиции ведь как огня боится. Ненормально это.

— Кто знает… Может быть, и не в убийстве дело… Многие страхи – из детства. Скажем, давным-давно школьник Миша что-нибудь украл достаточно ценное. И не попался. А страх сидит…

— Ладно. Чего гадать. Убийство не раскрыто. Он – единственный подозреваемый, на которого у нас хотя бы Ваш портрет есть. Будем ждать рецидива. Убьёт кого-нибудь снова – тогда точно возьмём. И убийство девочки Тани на него повесим.

— Хотите положиться на то, что маньяку захочется ещё раз? И почерк будет одинаковый?

— А иного выхода нет. Не будем терять его из виду. Последим, короче.  

Перенесёмся теперь в больницу. Пребывание в состоянии клинической смерти не проходит для нашего героя бесследно. Излечившись, он покидает врачей здоровым телесно, но не психически. Вот тут-то его и начинают преследовать видения, которые так красочно живописал Алёша. Во сне и наяву к убийце является мёртвая девочка. Он начинает разговаривать с ней – сначала наедине, а потом на публике, что, как мы понимаем, чревато. Вино уже не помогает, скорее напротив. Ещё несколько неосторожных слов, и Миня станет героем современной вариации легенды об Ивиковых журавлях. Он понимает, что стремительно сходит с ума. Ему всё труднее отделить реальность от наваждения. Лютая безнадёжность леденит его путающееся сознание. В крайнем упадке духа он решает применить последнее средство – доверить свою историю бумаге. И неистово пишет, повествуя во всех подробностях и не скрывая ничего – ни одной, даже самой постыдной и тайной мысли, не говоря уже о поступках.

И вот поставлена последняя точка. Но куда спрятать рукопись? Она жжёт, она истязает его. Она кричит безмолвным криком, требуя быть прочитанной. Без книги Миня едва удерживался, чтобы не сболтнуть. Теперь он страстно, иррационально желает опубликовать. Совершить самоубийство с помощью текста. Так пропасть под мостом или рельсы метро манят психически неуравновешенного человека. ЧТО ДЕЛАТЬ?? На счастье Мини, у него есть приятель, с которым он познакомился в Сети. Сделаем паузу, дабы читатель догадался, что речь идёт об Алёше Локисе. Не удивляйтесь: сей сочинитель собственной персоной возникал на страницах других произведений цикла. Так почему бы Локису не появиться и здесь? Ему тёмной ноябрьской ночью передал Миня драгоценный свёрток.

— Там моя жизнь. Прочти её до конца. Обещаешь?

— Да.

— Но никому, слышишь, никому не показывай. Никогда. Читай её сам. И храни. Я могу доверять только тебе. Ты веришь в Бога?

— Я признаю одухотворённость Космоса (улыбка).

— Не надо цитат. Скажи про Бога.

— Хорошо. Пусть будет Бог.

— Поклянись, что никогда…

— Клянусь. (Хоть толку мало вообще он в клятвах видел не вотще, добавим мы)

— Спасибо, друг! Ты мой спаситель! Ты не знаешь, как…

— Знаю, знаю. А теперь поспеши домой: нас не должны видеть вместе. (Писатель всеведущ: он не хочет попасться на глаза оперативникам)    

А теперь позволю себе высказаться от лица Локиса – не человека, но литературного персонажа:

«Спасибо, Миня! Спи спокойно, я выполнил твою просьбу. Призрак девочки оставит тебя наедине с твоей совестью и не будет приходить больше. Таня сама мне это сказала. Она простила тебя – ангелам не пристало держать гнев на обитателей грешного мира. Твоя исповедь глубоко впечатлила меня. И побудила взяться за перо. Я придал ей «благопристойную оправу» (о, Пушкин!), «изделье гроба превратив в увеселительную чашу». Не обессудь, что публикую: книга, действительно, жжёт…

А педоборцам скажу: сей манускрипт хранится в сейфе у меня дома – как смерть Кощея в яйце. По убийствам детей нет срока давности, и я могу в любой момент дать ход делу. Раскрыть преступление. Но, знаете ли, не хочу. И не потому, что обещал. Миня Осторожный полагает, что Бог находится на небесах. Как же он ошибается! Его бог здесь, в юдоли земной. В мире подлунном и скорбном. И этот бог – Я. Ты, педоборец, любишь покричать и пофантазировать о том, как ты казнишь педофилов. Ты хочешь убивать, но не можешь. А я могу. Я держу между пальцев нить человеческой жизни. Стоит мне дёрнуть, и она оборвётся. Абсолютно законное убийство – так просто. Да ещё благодарить будут. И ты сам, педоборец, объявишь меня героем и станешь завидовать мне. Не важно, что Миня погибнет не от моей руки: инициатором, т.е. убийцей, буду всё равно я. Я – не исполнитель: это мелко. Я – Фатум. Я – бог».  

Для пущей скандальности я бы подмахнул к написанному злодейский эпилог:

«Таню Егорову погребли на скромном погосте за чертой города Всеволожска, в низине у реки Лубья. И поставили деревянный крест на могиле – крепкий, тяжелый, гладкий. В середине его – выпуклый пластмассовый овал с портретом девочки. Присмотритесь: вас не оставят равнодушным её радостные, поразительно живые глаза. Здесь часто сижу я в задумчивости, облокотясь на ограду, обрамляющую вместилище Танина праха. Иногда приходит мать. Она молча кивает мне, и мы безмолвно стоим одесную и ошуюю креста. В глазах наших струится река, над головами шумят листья. Сделаем последний стоп-кадр: ИКОНА «ПРЕСВЯТАЯ ДЕВА С ПРЕДСТОЯЩИМИ». Богохульная пародия. Снято».