Алёша Локис. «Лолка».

Нимфолептическая рецензия.

Критик неограниченно свободен по отношению к своему объекту; остается только выяснить, что мир позволит нам сделать с этой свободой.

Ролан Барт

Первое, что поразило меня уже в пятом абзаце рецензируемого текста – словечко «лольник», которое я раньше нигде не встречал. Закономерно возникает (хотел написать «встаёт», да не буду со второй фразы стебливо подыгрывать “интеллектуальным” педоборцам, психоаналиствующим во Фрейде) вопрос, почему не «нимфолепт». Почему изобретённый Великим Мастером меткий термин Локис не прилагает к своему герою? Дело ли это авторского вкуса или тут некий умысел? Забегая вперёд, скажу, что склоняюсь ко второй версии.  

Произведение на тему педофилии, впервые опубликованное в феврале 2006 г. (в сокращённом варианте), успело собрать богатый урожай гневных откликов. Квасные моралисты, ревнуя о нравственности и заботясь о «наших детях», чьи невинные взоры могли быть оскорблены столь гнусным сочинением (ещё бы!), устроили целую бурю на странице для комментариев. Сие предсказуемо и понятно. Но даже педоборцы – те, которых педоистерическое беснование ещё не лишило адекватного восприятия реальности – отмечают изысканный стиль и вообще писательское мастерство автора. И мне отрадно отметить, что Локис блестяще владеет словом. Иного я и не ожидал бы от сочинителя, который, подобно автору этих строк, называет Набокова Великим Мастером. В самом деле: нимфолептическую прозу нельзя писать пресным обыденным наречием. Красота девочек 12-16 лет есть совершеннейшее из творений Природы и прекраснейшее среди зрелищ. Поэтому язык нимфолепта тоже должен быть совершенен, и тексты, выходящие из-под пера его, обязаны быть поэтическими, даже если они не стихотворны. Нимфолепт не просто описывает, а воспевает. В лиловой чернильнице его – не жидкий краситель, а материализованный восторг перед таинством Абсолютно Прекрасного.

Термин «лольник» не зря насторожил меня. Какого же героя представил нашему вниманию «Алёша» Локис? Атакованный педоборцами, как зазевавшийся филин – стаей ворон, прозаик вопреки воле своей был вынужден «выступить адвокатом собственного произведения». Предоставим ему слово: «Главный герой зациклен на влечении к девочкам-подросткам, которых он ласково называет “лолочками”. Тема педофилии всегда считалась табуированной: общество предпочитало закрывать глаза на подобные проявления человеческой сексуальности. Автор подвергает художественному анализу психику педофила, продолжая линию, обозначенную Владимиром Набоковым в романе “Лолита”». Запомним последнюю фразу – она нам пригодится. А сейчас присмотримся к тексту.

«Лольник» Миня по прозвищу Осторожный реализует свои наклонности, занимаясь «транспортным петтингом», что в переводе на обывательский язык означает “незаметное трогание девочек в плотно набитом салоне общественного транспорта”. Описания таких приключений, выполненные со вкусом и смаком, вызвали лютый шквал педоборческих воплей в адрес Локиса. Разгневанные родители «наших детей» и присоединившиеся к ним поборники морали, разумеется, отождествили автора с героем и расценили повесть как чистосердечное признание в развратных действиях. Не удивлюсь, если в год публикации «Лолки» бдительность петербургских  пассажиров выросла в несколько раз. И каждый начал подозревать в каждом отъявленного петтингиста. У меня – посвящённого – изображённые сочинителем сценки вызвали ироническую усмешку или, лучше сказать, улыбку авгура. Скальпель логики (отточенный наждачным камнем опыта, конечно) легко отделяет правду от вымысла, фактологическое ядро от мякоти досужего сладострастия. Автор явно не безразличен к хентаю и лоликону, а в этих жанрах анимации приставания к девочкам в общественном транспорте поданы чуть ли не как национальный вид спорта японцев. Эротические манипуляции своего героя Локис живописует поистине с лоликольной свободой, на которую не отваживались в реальной жизни ни физическое тело писателя, ни его информаторы, любящие, очевидно, приврать в застольных беседах. Но педоборцы-то ведь наивны – им только швырни кость. И Локис, обладающий отменным чувством юмора, смело идёт на провокацию. Литература тем и хороша, что на её страницах мы можем безнаказанно совершать любые преступления, не вылезая при этом (что немаловажно) из удобного кресла. Между прочим, у автора этих строк тоже было приключеньице, достойное пера нимфолепта-анналиста. Алёша, подставь «соответствующую чашечку» – я кину тебе сапфировую блошку.

Было мне 20 лет – почти, или уже – не помню, ибо не помню, стояла поздняя весна или ранняя осень. На экранчике сознания вижу только сияние солнца и зелень листьев – день был тёплый и замечательный. Я ехал в троллейбусе в университет и по обыкновению окидывал прилично наполненный салон рассеянным взглядом: если удастся полюбоваться очаровательной школьницей – хорошее настроение до вечера гарантировано. Ища удобной позиции для обзора на две входные двери, я протиснулся в середину и неожиданно увидел девочку 12 лет (верьте глазу нимфолепта – мы не ошибаемся; наш спорт – угадывать возраст по внешности). Она стояла, держась за ручку кресла и глядя в окно. (Ну, разумеется, на улице столько интересного, душа моя! Для меня же самое интересное – здесь!) Немного потолкавшись (чёрт, какая-то баба капитально за 30 ткнулась мне в бок своей отвратительно крупной грудью), я встал так, чтобы созерцать нимфеткину голову не с затылка, а почти в профиль с расстояния около 30 см («Наука нимфетолепсии – точная наука»). И предоставил глазам вкушать эстетическое блаженство. Каштановые волосы девочки были оформлены той причёской, которая всегда почиталась мною совершенной – густая чёлка и пышный хвост. Добавим к этому точёный слегка вздёрнутый носик и тёмно-карие глаза (один видим, другой – в уме). О! Чистоту ощущений не смогла замутить даже упомянутая грудь, которая на сей раз упёрлась мне куда-то в спину – два отвислых мешочка, надутых женской пошлостью! Меж тем школьница заметила восхищённого наблюдателя и удостоила его двухсекундным взором, после чего быстро отвернулась – мол, «вот ещё, я на Вас не смотрю!» Но я-то знал, что не пройдёт и минуты, как любопытство возьмёт верх. Бессознательно или уже сознательно, нимфеткам приятно получать доказательства своей привлекательности. И действительно, проказница не удержалась и я (Боже!) увидел её лицо в анфас. Девичьи глаза светились озорством, что (признаюсь тебе, читатель) было в новинку мне, неискушённому юноше. Ах, сколько лет прошло… Дальше было то, что Локис непоэтично называет «игрой в гляделки». Ею бы дело и закончилось, если бы окружающие тела, переместившись, не изменили топологию пространства, и я не ухватился левой рукой за ручку кресла (ту, что держала нимфетка), а правой – за шест, соединявший пол и потолок салона. Теперь я мог, выражаясь метафорически, осенять школьницу совиными крылами, а левая кисть покоилась в считанных миллиметрах от девичьего кулачка. Преодолею ли я их? Пока ум мой был занят диалектикой смелости (антиномия меж допустимым и неприемлемым!), троллейбус изрядно тряхнуло, и нимфетка въехала в моё раскрытое полуобъятье. И не отстранилась ни в следующую секунду, ни в последующую. Назойливую грудь, угнетавшую мою спину, окончательно унесло куда-то в небытие, а девочка, напротив, прижалась ко мне сильнее. Сей знак доверчивости стал для меня событием необычайным… Всемогущий Господь! Матерь Божья и все святые! Нимфа пригласительно откинула голову, я наклонился и зарылся носом в душистый, пахнущий яблоками и полуденным летним лугом хвост. Окрестные пассажиры, кажется, ничего не заметили… Впрочем, рисковать не следовало, и я немного выпрямился. Теперь хвост игриво щекотал мне горло. Стоит ли говорить, что пресловутые миллиметры кресельной ручки были преодолены, и я даже позволил себе погладить большим пальцем девичье запястье. Спина прелестного существа словно приклеилась к моему животу. Сознание, ослеплённое нимфой и солнцем, бесстыдно сиявшим в окно, отражалось в нём, как в зеркале, переформатируясь в некое инфернальное состояние абсолютного покоя. Шутка ли! Потрясённый нимфолепт впервые постигал, что девочки могут быть отзывчивы к нашим страстям. Педоборец! Ты, верно, ждёшь, что я начну описывать свои эротические ощущения и даже заикнусь о фаллосе. А вот хрен тебе, мерзавец! Это ты, филистер, думаешь елдой, а не головой. Это ты, скот, не умеешь отличать эстетику от эротики. Мои мысли были поглощены Красотой. Но что понимаешь в ней ты, безмозглый обыватель, полагающий порнографией Венеру Милосскую?! Переполненный восторгом, я едва слышно шепнул школьнице: «Ты прекрасна!» И милое ушко в ответ порозовело… Мы разъединились (и будь проклят тот, кто подумает об этом пошло!), когда троллейбус остановился на площади С… Девочка выбежала наружу, но развернулась и остановилась. Я, прощаясь, смотрел на неё через дверной проём. Наши взгляды встретились. Я колебался: «А чем чёрт не шутит? Не познакомиться ли…» Но я знал, что не рискну. Я был очень скромным студентом. Дверь с лязгом закрылась. Всё. Стоит ли говорить, что лекции я слушал рассеянно. Весь день в мозгу звучала увертюра к опере Бизе «Кармен». Хотелось плакать и сочинять стихи. Но любые, приходившие на ум ритмизированные строки казались глупыми, плоскими и недостаточными, чтобы передать всю глубину переживаемых эмоций. Поэтому я, оставшись наедине, бормотал отрывки из Александра Блока: «Не призывай. И без призыва приду во храм…», «О, святая, как ласковы свечи!..», «Дева, не жду ослепительной встречи…» и т.д. и т.п. Дорогая NN! Если ты каким-то чудом читаешь эти строки, знай: я храню о тебе благодарную память. А тебе, педоборец, мнящий литературу собранием чистосердечных признаний, скажу: если всё изложенное и было, то давно и неправда…

Вернёмся, однако, к «Лолке». Локис посвятил повесть тому моменту в жизни героя, когда ему, наконец, «повезло». Лольник знакомится с 9-летней девочкой Таней, которая потерялась в Петербургском метро. Какого развития сюжета ожидает нимфолепт, читающий об этом знакомстве? Ну… Миня с радостью поможет девочке и постарается стать другом семьи. Интригу можно подозревать в том, как он станет набиваться в друзья. Напрасное ожидание! Лольник выбирает беззаконие, обманывая школьницу и завлекая её к себе домой. Герой, как локомотив, сворачивает с правильного пути и стремительно движется в тупиковом направлении, не зная, что рельсы там заминированы. Сравнение с бездушной машиной не случайно: автор сам называет Миню «программистом»: «Осторожный не просто представлял себе ласковых лолок, он в деталях разрабатывал ситуации с ними. В мельчайших подробностях — так, как пишут программы. Если что-то не сходилось, он возвращался назад и переписывал заново, чтобы сошлось. Это были ситуативные программы и подпрограммы, которые многократно проигрывались, запечатлеваясь в памяти [...] Минины программы писались весьма изощренно. Его многоступенчатые схемы фантастическим образом ветвились, отвечая на всевозможные вопросы типа: а если?.. А если лолка согласится пойти с ним, как избежать возможных свидетелей? А если она попросит кому-то позвонить? А если она захочет есть, как и чем он будет ее кормить? А если удастся оставить лолку на ночь? А если с ней все получится, как сделать так, чтобы она не болтала лишнего? А если... Таких строчек в мозгу Осторожного были тысячи. Или десятки тысяч — любая ситуация, которая могла сложиться в реале, имела соответствующий вариант готовой подпрограммы». Целью, заложенной во все алгоритмические древа, был, как это ни пошло, оргазм программиста. Недаром он именует нимфеток «лолками», будто они – куклы, эротические игрушки, а не люди. Лольник, сексуально интересующийся девочками до 12 лет, уже пристрастием к препубертатному возрасту не вызывает сочувствия у нимфолепта. «Программист» – пошляк и мерзавец – способен вызвать только презрение. Про такого героя скучно читать. И мне лично было бы неинтересно сочинять о нём повесть. Однако «Лолка» – не самодостаточное произведение: она входит в цикл «Особенности национальной педофилии», являющийся своеобразной галереей «русскопочвенных Гумбертов». И на примере Мини Осторожного Локис преследовал однозначную цель: явить публике образец педофила-негодяя. Убийцы, как нам станет ясно далее. Поэтому и манера повествования у автора специфическая – как у натуралиста, который предлагает читателю вместе понаблюдать за редким животным. Этакая экскурсия по жизненному пути педофила. Надев маску Вергилия, Локис проводит читателя через поступки и саму психику Мини, небрежно срывая все покровы и услужливо обнажая все тайны. Отстранённость позиции наблюдателя подчёркнута использованием в тексте кинематографического приёма “стоп-кадр”: в ключевых моментах рассказа наш гид делает этакие скриншоты происходящего, сопровождая их хлёсткими комментариями. Оригинальность стоп-кадра как художественного средства была отмечена ещё в читательских комментариях. И я добавлю, что он удачно намекает на развешанные повсюду камеры видеонаблюдения. Да, глаза Закона теперь повсюду, дамы и господа…

Таким образом, автор явно дистанцируется от своего героя, что (судя по откликам читателей) вынуждены были признать даже некоторые педоборцы. Поэтому, думается мне, Локис и не прилагает к Мине термина «нимфолепт». Не достоин он этого высокого звания. В самом деле: нимфолепсия, как повелось от греков, есть особое состояние духа, в котором пребывает человек, увидевший нимф. Для филистера красота их недоступна: мещанин предпочитает дебелую детородную плоть. Он вообще мало задумывается о категории Прекрасного. Для него красиво то, что дорого стоит. Обыватель увлечён престижными женщинами, которых демонстрируют ему с телеэкрана. Поэтому если он и заглядывается на девочек лет 14-16, то как похотливый самец, а не восхищённый созерцатель. Пророк писал: «Тут вопрос приспособления хрусталика, вопрос некоторого расстояния, которое внутренний глаз с приятным волнением  превозмогает, и вопрос некоторого контраста…» Т.е. и Великий Мастер не смог дать однозначного определения. Нимфы – я не устану это повторять – существа волшебные и сакральные. Они суть ангелы, слетевшие в юдоль земную для утешения нас, грешных. Дабы ведали мы, что есть истинная и абсолютная Красота. Герой Локиса не таков. Он, отравленный коммерческой сексуальностью (которая представляет собой одну из форм буржуазной идеологии), видит в девочках прежде всего эротические объекты, отодвигая эстетику на второй план. К тому же он извращённо увлечён не нимфетками, а кандидатками в этот благословенный возраст. В авторской характеристике героя особенно характерен следующий пассаж: «Вот вы почитали «Лолиту» — вам ничего. Вы — просто читатель. А Миня почитал, чуть крыша не съехала! Чердак потек... Потому как автор педофила насквозь видит». Локис недвусмысленно указывает, что лольник воспринял Книгу исключительно в сексуальном, а не социологическом и философском смысле – т.е. так, как воспринимают её филистеры. Нарочито грубое выражение «чердак потёк», неприемлемое для эстета, призвано передать брезгливость по адресу примитивного педофила: к пошлецу – и эпитеты пошлые. Сие словосочетание ещё не раз появится в тексте, сбивая эротический пафос в описаниях любострастных видений и сценок.

Видит Бог, когда рецензируемая повесть обретёт популярность, наименование «лольник» станет ругательным в нимфолептической среде, сделавшись синонимом слова «пошляк». Подозреваю, что педоборцы тут усмехнутся: вот, нимфолепты нашли еретиков и готовы даже вступить в союз с оголтелыми моралистами, чтобы покарать отступников от своей веры. Не беспокойтесь! Вы, филистеры, подобны свинье из поговорки: её за стол, так она и ноги на стол. А детоубийц мы и сами повесим.

Дополнительно раздражает нимфолепта уменьшительное имя героя повести. Не могу удержаться здесь от броска камня в огород автора. Неужели Локис всерьёз полагает, что любитель девочек, будь он даже вульгарный лольник, должен называть себя подчеркнуто по-детски?! Увы, но это, кажется, так. В интервью писателя журналу «Сетевая словесность» читаем: «Во-первых, Алексей или все же Алёша? И почему? — Только Алёша, пожалуйста. Почему – очень личный вопрос. Практически интимный...» «Алёша». Какое жеманство! Есть в нём что-то немужественное, даже гомосексуальное. Так Борис Моисеев, изображая себя геем, настоятельно просил журналистов называть его «Борей», «Боренькой» и подобными пошло сюсюкающими именами. Надо сказать, я всегда относился к содомитам с одобрительной брезгливостью. Противоречивое чувство, не правда ли? Брезгливостью – потому что испытываю отвращение к анусу и не понимаю, как можно засовывать туда мужской орган. Подобно Гумберту я не приемлю анальное сношение даже с женщинами, не говоря уж о представителях сильного пола. Одобрение же содомиты заслужили своим наличием: чем их больше в обществе, тем меньше у нас конкурентов, ибо женщины становятся менее разборчивы в поисках партнёра для соития. Впрочем, я отвлёкся. Так вот, не пристало нимфолепту нарекать себя уменьшительным имечком. Мужчина, дерзко бросающий вызов мещанству и ханжеской морали, должен избрать псевдоним, звучащий гордо и рыцарственно. Так герой Набокова носит имя кардинала Сильва-Кандидского, который, как известно, возложил на престол Святой Софии папскую грамоту о низложении и отлучении от церкви Михаила I – патриарха Константинопольского. В ответ Михаил предал кардинала Гумберта анафеме. (Какой символизм ситуации!)     

Впрочем, судят всё же не по имени, а по делам. Пользуясь отсутствием соседей по коммуналке, лольник привёл Таню к себе домой. Она не испугалась незнакомца, поскольку Миня изобразил из себя добродетельного отца семейства. (Последнее, виртуально состоящее из жены и дочки, виртуально уехало на дачу). Педофил накормил девочку ужином и уложил спать, после чего пристроился с краю ложа и предался эротическим мечтам. Утром он собирался возвратить Таню родителям. Но неумолимый Рок путает все прихотливо разложенные карты. Соседи крайне неожиданно возвращаются среди ночи, а девочка принимает их за то самое семейство и неудержимо хочет познакомиться. Лольник в замешательстве, хитроумная конструкция его вранья рушится буквально за секунды. Проницательная Таня объявляет Миню маньяком и в истерике требует отпустить её. Вот момент истины для лольника! Он может выйти к соседям и сказать: «Я похитил девочку. Это Таня. Позаботьтесь о ней и вызывайте милицию». В психологии такая ситуация называется “разрыв шаблона”. Пока едет карательный фургончик, у Мини есть несколько минут, чтобы разбить топориком жёсткий диск компьютера, где, как беспристрастно сообщает Локис, содержались весьма предосудительные материалы. Если бы герой сделал так, он бы возвысился над собой и вышел  к оперативникам уже не пошлым лольником, а нимфолептом. Похищение, конечно, преступно, но – что главное – вреда девочке он бы не причинил. Да, пришлось бы пожертвовать карьерой и свободой, но… Погулял и будет – пора ответ держать! Тогда бы герой стяжал моё одобрение и сочувствие. Ибо даже у падшего человека, как указывал мудрый нимфолепт Владимир Железников, бывают «мгновения его величия». Однако есть и второй вариант – убийство. Михаил Осторожный без колебаний выбрал бы сдачу властям – по принципу «делай, что должно, и будь, что будет». Но герой Локиса – всего лишь перетрусивший Миня. И он выбрал преступление, задушив девочку голыми руками. Таким образом, автор явил публике маньяка-убийцу, вполне удовлетворив ожидания педоборцев. Невольно напрашивается сравнение с Пушкиным: «Читатель ждёт уж рифмы “розы”; На вот, возьми её скорей!» Однако, что позволено Юпитеру, негоже совершать быку. Конечно, намерения Локиса понятны: вот, вы верите, что все педофилы – насильники и убийцы, так жрите и подавитесь. К тому же соблюдена правдоподобность. И даже документальность: прозаик явно использовал материалы из уголовной хроники С-Петербурга (разумеется, обобщая и перерабатывая их). Комментируя своё произведение, Локис пишет: «Педофил не хочет причинить зла объекту своей любви. Но если на карту поставлена его личная безопасность... тут мнения расходятся. Я считаю, что любой человек (педофил, натурал, неважно), спасая свою шкуру, может пойти на убийство». Так-то оно так, но стоит ли художнику в очередной раз смаковать сию расхожую истину? Недаром отдельные представители нашего лагеря были возмущены и заявили автору, что нимфолепт «скорее, пожертвует собой, чем причинит зло ребенку». На что Локис ответил им: «В рассказе мне было важно показать самый трагичный исход...» Пустая отговорка! В новостях, транслируемых СМИ, всплывали и более трагичные случаи, трагизм которых в немалой степени был обусловлен обывательским безразличием к совершавшимся преступлениям. Это в Интернете филистеры потрясают копьями и грозят «педофилам» судом Линча. В реальной жизни, где приходится иметь дело не с нарисованными преступниками, мещанин, как правило, занавешивает окна и прячется под кровать: он не при делах; он ничего не видел; он спал. Локис говорит нам: вот, «отождествляя себя с героем рассказа, настоящий педофил (обычно, личность сентиментальная!) будет потрясен произошедшим. У меня есть подтверждения этой реакции: люди плачут над этой нелепой смертью...» Положим. Но давайте подумаем, какова была бы реакция упомянутых лольников, если бы Миня сдался милиции? Локис видит «сущность искусства» в том, чтобы читатель ассоциировал себя с литературным героем. (Между прочим, забавно: именно эту цель преследует всякий умелый порнограф!) Ладно, пускай гипотетический педофил – представитель целевой аудитории – отождествит себя с героем. И прочтёт, как Михаил (не Миня!) предаёт себя в руки правоохранителей и на растерзание педоборцев. Уважая первых и бесконечно презирая вторых. В своих текстах Локис не раз намекает, что является поклонником Достоевского. И вот она, знаменитая дилемма: «тварь ли я дрожащая или право имею?», «вошь ли я, как все, или человек?». Подобно Раскольникову Михаил должен переступить через свой страх, только на сей раз не для того, чтобы убить, но для того, чтобы сохранить жизнь. И далее – прямо по Достоевскому: герою надлежит проявить готовность «страдание принять», искупив вину за похищение девочки. Вместе с ним и предполагаемый педофил задумался бы о себе и впредь знал, как поступать, памятуя слова, сказанные Христом раскаявшемуся разбойнику: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю». А слёзы Локисовых педофилов мало о чём свидетельствуют. Автор прокомментировал убийство как результат «ОБСТОЯТЕЛЬСТВ НЕПРЕОДОЛИМОЙ СИЛЫ» – именно так, заглавными буквами. Посему целевая аудитория, конечно, поплачет, но со вздохом констатирует: «что ж поделаешь, человек слаб и способен убить даже девочку, чтобы спасти – нет, не свою жизнь, а всего лишь свободу и благополучие». Этого ли хотел сочинитель? Сомневаюсь. В одном я могу быть уверен: герой Алексея Локиса поступил бы по совести; персонаж «Алёши» – нет, за неимением таковой. Поэт и литературный критик Илья Сельвинский призывал различать художественную Правду и документалистскую правдоподобность. «Пренебрежение мелкой правдёнкой во имя большой правды – один из коренных законов эпоса, который необходимо всегда помнить и всячески укреплять», - писал он. Локис мог бы явить нам трагического героя, а вместо этого, погнавшись за правдоподобием, продемонстрировал пошлого и ничтожного мерзавца. Неужели пафоса испугался? Если так, то в трусости своей автор стоит ненамного выше «осторожного» персонажа.

После убийства Миня прячет тело на чердаке дома, соблюдя все предосторожности, включая обработку места нахождения трупа табачной крошкой – чтобы собака не взяла след. Однако преступление наносит сильнейший удар по и без того шаткой психике героя. У него начинаются регулярные нимфолептические галлюцинации. Видения, надо сказать, – излюбленный мотив у Локиса, насколько можно судить по другим его произведениям. И разумеется, потеря адекватного восприятия реальности губительно сказывается на сохранении тайны убийства. Менее чем через 4 месяца труп находят, и милиция впивается в дело мёртвой хваткой. Лольника объемлет ужас. И круги следствия около него стремительно сужаются. Наконец, Миню вызывают в прокуратуру в качестве свидетеля по уголовному делу. А свидетель – это латентный обвиняемый. Следователь г-жа Косолова играет с ним, как Порфирий Петрович с Раскольниковым. Вот-вот скажет ему: «Нет, не ошибаюсь. Черточку такую имею. Черточку-то эту я и тогда ведь нашла-с; послал господь!» Всё, допрыгался, голубчик. Пора. Пора! Локис подстёгивает воображение читателя: «Миня выходит из кабинета. Ноги ватные. Садится на стул, чуть не промахивается. Голова гудит. Отпечатки пальцев... Где он мог наследить?» Лольник понимает, что спасения нет. Остается, опережая официальные инстанции,  «сформулировать Аксиому Верёвки: если один из её концов жестко фиксирован, то второй всегда в ваших руках, — он и есть выход». Миня вешается на том же самом чердаке. Расплата за убийство девочки, как и положено, – смертная казнь. Накануне самоубийства лольник пишет для следователя пространную исповедь, текстом которой и «руководствуется» Локис в своей повести.