Самураи - продолжение
Часть 2

Самурай

В XVIII веке, облик самурая – буси окончательно приобрел вид, известный нам по книжным иллюстрациям. Уже в период Камакура появился практически весь комплекс «классического» вооружения и защитного снаряжения, с некоторыми изменениями просуществовавший вплоть до XIX века.

Классический японский доспех кодзан-до относился к типу ламиллярных доспехов, так как состоял из небольших пластинок, скрепленных при помощи сложной шнуровки. Всего в состав классического японского доспеха входили 23 предмета,однако, в принципе, он состоял из 6 основных компонентов – кирасы - до, шлема – кабуто, защитной маски – мэн-гу, наручей - хотэ, поножей - -сунэате и набедренников – хайдатэ. Начиная с XIV века в обиход входит японский вариант кольчуги – кусари с плетением из «плоскостных» круглых колец, скрепляемых овальными звеньями под углом в 90 градусов. Следует отметить, что кольчужные доспехи или цельные их элементы в Японии так и не появились за исключением защиты для рук во время войн Сенгоку Дзидай. Кусари использовалась как элемент скрепления между собой пластинок доспеха, но не более. Это, как и относительно легкий характер японского защитного вооружения объясняется тем, что самураям был абсолютно не знаком характерный для кавалерии всех народов континентальной Евразии таранный удар копьем с коня. Вес японского защитного вооружения стал возрастать только во время войн Сенгоку Дзидай, когда длительные военные кампании выявили недостатки ламиллярных доспехов на шнуровке, портившихся от любого изменения погоды и служивших прекрасным убежищем для муравьев и вшей. Потребность в изготовлении защитного вооружения для армий, численность которых могла достигать нескольких сотен тысяч человек и появление на поле боя завезенного «рыжеволосыми дьяволами» из Европы огнестрельного оружия также внесли свои коррективы. На смену кодзан-до пришло новое поколение доспехов, некоторые из которых, как например принадлежавший Токугава Иэясу комплект намбан-гусоку имели уже цельнометаллическую кирасу европейского типа и кольчужные наручи, также сплетенные по европейскому образцу. Шлем эволюционировал от металлических имитаций классических кабуто до стальных колпаков – дзингаса, скопированных с испанских кабассетов намбан-кабуто и японской вариации на тему классического восточного «шишака» - момотари-кабуто.

К «спине» доспеха крепилась накидка –хоро, служившая, в частности, для идентификации «свой-чужой», позднее для этой же цели стал использоваться флажок-сасимоно.

Ручные щиты тэ-датэ использовались у японцев только в дохэйанскую эпоху, затем от них отказались вовсе. Вместо этого распространение получили «полевые» щиты – татэ, аналогичные европейским павезам, за которыми от вражеского огня укрывались стрелки и пехотинцы первой линии.

Вплоть до монгольского нашествия, основным типом японского меча оставался появившийся еще в эпоху Хэйан тати, отличавшийся от привычных нам «катан» несколько большей длиной, четырехлепестковой гардой и короткой, резко загнутой кверху рукоятью. Вместе с тати ранние самураи носили короткий «меч-спутник», называвшийся коси-гатана. В конце XII у пехотинцев появляются более короткие и удобные мечи ути-гатана . По итогам войн с монголами самураи отказались от привычных тати в пользу более удобных ути-гатана. В XIV веке появляется еще один тип пехотного меча – двуручный «полевой меч», известный как нодати . К концу XV века основная масса самураев вооружалось парой ути-гатана, а тати окончательно отошел в категорию церемониального оружия придворных и знатных генералов. В то же время, «полевые» пары ути-гатана постепенно начинают изменять соотношение размеров – один из мечей удлинялся, а второй укорачивался. Мечи с длиной от 60 см., приспособленные под двуручный хват, стали называться катана, а короткие (от 30 до 60 см.) – вакидзаси

Несмотря на распространенную фразу «дух меча-дух самурая», важнейшим оружием считался не меч а лук. Японский лук – юми по-своему уникален. Почти повсеместно конных лучников вооружали укороченными версиями луков, и только в Японии был разработан длинный лук ассиметричной формы (две трети выше рукояти и одна треть-ниже), позволявшей стрелять, не задевая за шею коня. Происхождение самурайского сословия от отрядов профессиональных конных лучников настолько вошло в историческую и лингвистическую память японцев, что термин кюсэ-но-имен стал обозначать «семью самурая», хотя дословно он переводится как «семья лука и стрел». Луки изготовлялись нескольких типов и размеров, в зависимости от назначения – для боя, охоты, ритуала или спортивных состязаний. На поле самурай чаще всего брал с собой большой боевой лук – дайкю, длина которого составляла от 2,2 до 2,8 метров. При стрельбе с коня такой лук натягивали, поднимая на вытянутой руке над головой; пехотинцы же натягивали дайкю, удерживая его в горизонтальном положении на уровне талии. Было бы несправедливым сказать, что короткий лук был совсем неизвестен японцам. Из Кореи был завезен композитный ханкю, однако куда чаще чем самураи, им пользовались ниндзя и синоби.

Помимо луков, самураи и пехотинцы-ассигару использовали ручные арбалеты тэппо-юми и крайне редко – заимствованные из Китая многозарядные арбалеты докю.

Древковое оружие японцев, в котором прослеживается неоспоримое влияние Китая, также получило весьма сильное развитие. Древнейшим типом, как и у других народов, было короткое прямое копье – хоко с бронзовым 25-сантиметровым наконечником – оружие солдата массовой милиционной армии. В дальнейшем развитие японских копий шло по пути удлинения древка и наконечника, что позволяло, как колоть, так и наносить копьем рубящие удары. В XIV веке длина японских копий превысила 1,8 м., а наконечник классических яри стал достигать 0,9 метра в длину. На этом их рост не остановился. В эпоху Сингоку Дзидай каждый клан имел свою длину копья, наиболее подходящую под используемую им тактику. Самые «маленькие» яри были у копьеносцев Такэда (5 м.), а самые большие – у Ода (до 7 м.). А вообще к яри японцы относили все типы древкового оружия, имевшие в основе конструкции наконечника центральный прямой клинок, вплоть до «трезубцев» дзюмондзи-яри и напоминавших более багры, чем копья катакама-яри.

Другим распространенным еще с эпохи Хэйан типом японского древкового оружия была нагината, которую ошибочно называют «японской алебардой», хотя на самом деле она ближе не к «длинным топорам», а к европейским «осадным ножам», глефам и нашей русской совне. По одной версии, нагината ведет свое происхождения от крестьянского орудия для рубки, по другой – от китайских «алебард» да-дао. Так или иначе, в X веке нагината уже широко использовалась в бою, хотя к ней проявляли интерес в основном неблагородные пехотинцы, боевые монахи-сохэй и женщины из самурайских семей. Сами же самураи оценили нагината только в XII веке. «Меч-на-древке» в условиях отсутствия копейного удара у самурайской кавалерии, оказался прекрасным средством для борьбы с ней – им можно было с размаху подрезать ноги у лошади, а затем добить упавшего на землю седока. В XVI веке в самурайских армиях конница уходит на второй план, уступая место аркебузирам и копейщикам, а нагината возвращается в девичью светелку, как основное оружие самообороны. Во времена сегуната Токугава, все женщины самурайских родов должны были в обязательном порядке к 18 годам уметь владеть нагината, пышно декорированную и богато украшенную нагината знатная японка получала, выходя замуж, в качестве неотъемлемой части приданого.

Помимо яри и нагината, самураи и пехотинцы-ассигару использовали и боевые серпы – кусаригама , предназначавшиеся для прорубания ворот штурмовые топоры-масакири, боевые молоты – кэрдан, для «ссаживания» кавалериста с коня - «медвежью лапу» - кумадэ и «алебарду» - гэккэн с наконечником в виде полумесяца. Самураи, несшие полицейскую службу, при тушении пожаров и для задержания вооруженных мечами преступников применяли «боевую рогатку» - сасумата с заточкой по внутренней кромке наконечника и "боевую швабру" - ягара-могара с наконечником в виде валика с торчащими во все стороны стальными шипами.

Огнестрельное оружие было, как известно, завезено в Японию европейцами в 1543 году. Токивата, дайме острова Тэнагасима за огромные деньги приобрел у португальцев две фитильные аркебузы и приказал своему родовому кузнецу Яцуита Кинбэю скопировать их. По приданию Кинбэй смог изготовить все детали нового оружия, кроме замка. За секрет фитильных замков кузнец расплатился с «рыжими дьяволами» собственной красавицей-дочерью, но зато даже после того, как искусство изготовления ружей распространилось по всей Японии, их продолжали называть «огненными прутьями из Тэнагасима».

Новшество пробивало себе дорогу весьма быстро, несмотря на то, что у самураев при виде ружья начинал играть столь знакомый европейцу «комплекс рыцаря» С рождения посвящавшие себя боевым искусствам и буси-до самураи привыкли смотреть на крестьян как на пыль под ногами, годящуюся в лучшем случае для пробы клинка, и им с большим трудов давалось осознание того, что отныне какой-то простой тэппо-ассигару, вооруженный «огненным прутом» может прервать «путь воина» с одного меткого выстрела. Поэтому сами самураи без особой нужды огнестрельное оружие в руки не брали, а в стрелковых частях во время Сингоку Дзедай служили, по преимуществу, неблагородные. Основными энтузиастами ружей стали дайме, стремившиеся как наладить их производство в своих провинциях, так и покупавшие их пачками у европейцев. Чтобы судить о скорости распространения огнестрельного оружия в Японии, достаточно привести один пример – уже через 30 лет после того, как господин Токивата приобрел свои аркебузы, в армии Ода Нобунага, считавшегося на момент начала Сингоку Дзидай «мелким» дайме, было 3000 тэппо-ассигару, с помощью которых он наголову разгромил элитную кавалерию Такэда в битве при Нагасино.

В дальнейшем развитии японского огнестрельного оружия , как в зеркале отразилась важнейшая особенность национального характера: японцы оказались гениальными специалистами по улучшению любых попадавших им в руки технологий, но не изобретателями. В XIX веке приплывшие вместе с коммодором Перри американцы увидели у самураев армии бакуфу великолепно исполненные, доведенные до совершенства… все те же фитильные ружья. Шок от встречи с новейшими технологиями гайдзинов вызвал к жизни совершенно чудовищные образцы фитильных револьверов и многозарядных аркебуз. Неизвестно, что бы японцы еще сотворили, не начни американцы и англичане продавать им магазинные винтовки.

Закат. Повесть о «последнем самурае»

Последним эпизодом в кровавой драме японского Средневековья стали войны Сингоку Дзидай, длившиеся с 1568 по 1600-й год. В битве при Сэгихара, армии Токугава Иэясу разгромили конкурентов-Исида, положив начало периоду Эдо (1600-1867 гг.) Новое правление началось с изгнания за пределы Японии всех иностранцев кроме голландцев, кровавых репрессий против японских христиан, которых заживо варили в серных источниках и заставляли плевать на иконы и попирать их ногами. Сословия были жестко замкнуты в своих рамках, все ранее существовавшие «социальные лифты» были отключены, над страной на четверть века простерлись совиные крыла традиционалистского безвременья. Именно этот период, а вовсе не последовавший за ним Бакумацу, стал временем упадка самураев. В мирные времена занять чем-либо осмысленным такую массу профессиональных воинов было невозможно. Установленный Токугава мир провел сквозь самурайскую массу жирную красную черту, отделив тех, кто имел землю от тех, кто существовал лишь за счет рисового пайка или вовсе не имел ничего. Во главе провинций стояли князья дайме, которым подчинялись их «ближние вассалы» - семе, имевшие собственных вассалов – держателей небольших участков байсин. Под этой, самой нижней ступенькой феодальной лестницы находилось большинство рядовых самураев, не получавших от своего господина ничего, кроме рисового пайка, на котором, в виду наступивших мирных времен, постоянно «экономили». Типичный портрет обнищавшего самурая показан в фильме «Затоичи» Такеши Китано – тренер боевых искусств местного клана, у которого по его же собственному признанию, "никогда не было меча", а вместо оного он таскал с собой деревянную имитацию - боккэн. Ниже рядовых самураев по социальной лестнице находились ронины – самураи без господина, все имущество которых составляли унаследованные от предков два меча и сто раз заштопанное бумажное кимоно. Все что им оставалось - вести бродячий образ жизни в надежде одолеть в бою одного из «служилых» самураев и занять его место. Многие из них присоединялись к крестьянским восстаниям или просто и незатейливо выходили на большую дорогу.

Иные оставляли воинскую профессию и начинали заниматься торговыми делами и финансовыми операциями. Можно еще было податься в город, благо достаточно характерный для самурайских семей высокий уровень образованности, позволял выходцам из них претендовать на большинство административных должностей. Превращение из «дворян шпаги» в «дворян мантии» безусловно не способствовало торжеству духа буси-до.

В одной из пьес «японского Шекспира» Тикамацу Мондзаэмона есть весьма характерная для периода Эдо сцена, в которой старый самурай отчитывает сына за то, что тот тратит время на пустяки – учится драться на копьях:

Стыдись! Ты уже большой, а не понимаешь простых вещей! Посмотри на своего отца! Ему прибавили жалование не потому, что он ловок в обращении с оружием – ведь не в этом достоинство самурая – а потому, что он искусен в чайной церемонии.
Именно поэтому нуждаются в его услугах и обращаются с ним уважительно.

Одним словом, когда 8-го июля 1853 года эскадра коммодора Перри вошла в бухту Эдо – Японию уже некому было защищать. Подписав в 1854 году неравноправный договор с американцами, сегунат окончательно подорвал свой авторитет как основной военной силы. Свержение Токугава стало вопросом времени, и время это очень скоро наступило. Ведущей силой «реставрации Мэйдзи» стали «новые самураи», остававшиеся в душе теми же буси, но вынужденные ввиду тотального технического превосходства иностранцев наступить на горло сословной песне и влиться в ряды роялистов-реформаторов.

Императорской армией в «войне Босин» командовал Сайго Тагамори, по своим взглядам – ультратрадиционалист вроде Солженицина, примкнувший к партии императора после того, как корабли англичан обратили в руины его родной город Кагосиму. Уже через три года он улыбался в лицо британскому министру Паркесу, предварительно выучив наизусть два тома «Истории Англии» Маколея, и вкрадчиво объяснял ему что бакуфу неспособно выполнять договоры с иностранными державами, а будущее Японии – в руках императорского двора. Эта дипломатическая победа стала важным шагом на пути, который завершился в июле 1868 года захватом Эдо и падением последнего сегуната.

А дальше победившие реформаторы обнаружили, что к европейским оружейным заводам и судоверфям прилагается множество «бесплатной мелочи», которая подрывает японский дух посильнее, чем вид телеграфных проводов и железных дорог. Например требовалось осознание того, что авторитет умной книги выше авторитета Учителя… Не сдерживаемая ничем машинка реформ понеслась, давя уже самих реформаторов. Венцом стал императорский эдикт 1876 года , фактически ликвидировавший самурайское сословие и запрещавший ношение традиционных воинских причесок и двух мечей.

После победы над бакуфу Сайго отказался от дальнейшей карьеры и вел тихое, полумонашеское существование в Кагосима, откуда его извлек друг детства, «японский Чубайс» Окубо Тосимити, упросив принять пост канцлера и главнокомандующего новой японской армией. По прибытии в Киото, Сайго застает там «российские 90-е» в японском издании конца XIX века. «Период большого хапка» во всей своей неприглядной красе: купающиеся в роскоши нувориши коррумпированные чиновники, администрация, сросшаяся с нарождающимися олигархическими кланами-дзайбатсу до состояния сиамских близнецов. При этоми сам Сайго ощущал себя кем угодно: поэтом, конфуцианским философом, воином, профессиональным революционером - но только не чиновником. К систематической административной деятельности у него не были ни способностей, ни охоты . Впрочем и взяли-то его, скорее на роль "дедушки японской революции" - то есть человека, пользовавшегося громадным авторитетом среди самураев, способных принять любой закон если он был одобрен "нашим Сайго". А законы предстояло принимать весьма непопулярные.

После ликвидации системы феодального управления провинциями и преобразованиях их в префектуры, подчинявшиеся ранее местным дайме самураи оказались на содержании государственной казны, у которой, разумеется, не было денег. Высокопоставленный чиновник министерства финансов Иноуэ Каору взялся за разработку серии монетаристских законов, призванных заткнуть черную дыру в бюджете, создать профицит и сделать йену свободно конвертируемой валютой. Сокращались все возможные статьи, включая расходы на образование и судопроизводство, но "главным ударом" стал закон 1871 года,заменявший традиционный рисовый паек служилых самураев на облигации государственного займа по курсу. Погашать их, разумеется, никто не собирался. Сайго этот закон подмахнул "ничоже сумняшеся", после чего статус носителей двух мечей покатился вниз по наклонной. Последним гвоздем в крышку гроба воинского сословия стал закон 1876 года, запрещавший ношение мечей и воинских причесок.

Сайго попытался "оправдаться" перед самураями традиционным способом - при помощи героического самоубийства. В 1873 году началась японская "дипломатическая экпансия", имевшая целью установление регулярных отношений со всеми основными мировыми державами, а заодно планировался и ересмотр ранее заключенных неравноправных договоров с США. Уже в самом начале своего пути "Великое Посольство" натолкнулось на сопротивление там, где его совсем не ждали. Власти Кореи наотрез отказались признавать легитимность императорского правительства и изгнали из своей страны практически всех японских представителей. Разумеется подобное поведение со стороны каких-то там "поедателей собак и чеснока" не могно не вызвать бурю. "Ястребы", требовавшине немедленной военной интервенции, ежедневно вели острые диспуты с "голубями", предлагавшими "сперва поговорить". В этот момент Сайго выступил с предложением - отправить его в качестве посла , дабы он мог порытаться решить проблему при помощи разделяемых и японцами и корейцами конфуцианских ценностей. "Изюминка" плана заключалась в том, что , скорее всего, его там убъют, что станет поводом для "восстания самурайского духа" и "легитимной" войны. Конечно же ему в этом отказали, что дало Сайго повод обидеться на всех и уехать обратно в родную провинцию Сацума.

Вернувшись в родные пенаты, Сайго нашел себя в роли попечителя и преподавателя в системе частных школ "Сигакко". Образовательная программа была крайне интересной - конфуцианская философия+ европейские языки + вполне отвечаший требованиям времени "курс молодого бойца", включавший в себя даже обучение стрельбе из европейской артиллерии. Начавшимся восстаниям традиционалистов против реформаторов , Сайго, как самурай сочувствовал, но, как ортодоксальный конфуцианец, он их не одобрял. Однако после того как его же собственные ученики разграбили склады боеприпасов в Кагосиме и в Исо, сплюнув - "какое дерьмо!", Сайго был вынужден возглавить восстание.

Дальнейшие события не имеют ничего общего ни со сложившейся у японцев вокруг личности Сайго легендарикой, ни с фильмом "Последний самурай". Основным вооружением восставших сацумских студентов были вовсе не фамильные мечи, а европейские винтовки. Кроме того, у повстанцев имелось аж два артполка в составе 28 5,28-фн горных пушек, двух 15, 84-фн полевых пушек и 30 разнокалиберных мортир. Проблема заключалась лишь в том, что Сайго, будучи "образцом самурайских добродетелей", не имел ни малейшего представления о тыловом обеспечении современных армий, вследствие чего, выходя из Кагосимы повстанцы взяли могучий запас в 100 патронов на человека. К тому моменту как остатки воинства Сайго загнали на склоны горы Сирояма , у них попросту кончились патроны и утром 24 сентября 1877 года они пошли в последнюю атаку с одними мечами против 30 000-й императорской армии . Получив огнестрельную рану в правое бедро, Сайго попросил своего друга Бэппо Синсукэ стать его кайсяку (то есть секундантом - "помошником" при самоубийстве), повернулся лицом в сторону императорского дворца и вскрыл себе живот. Так гласит легенда, однако же на доставленом императорским чиновникам для осмотра теле Сайго не было обнаружено никаких ран от холодного оружия кроме следов удара, которым Бэппо отрубил ему голову. По всей видимости, испытывавший сильнейший болевой шок, Сайго оказался не в состоянии покончить с собой в соответствии с традиционным самурайским ритуалом - но "на солнце не должно быть пятен". Верные своим представленям о том, что души великих людей , оставаясь неумиротворенными, способны навлекать беды и несчастья на головы своих врагов, японцы объявили Сайго богом, как и многих других знаменитых бунтовщиков. Правительство решило поддержать легенду и в 1889 году Сайго простили все преступления против государства и вернули ему прежний ранг при императорском дворе.

Так завершилась великая и бессмысленная история японских самураев .