halfaman: Братишка рассказывает о своем жизненном пути

Братишка рассказывает о своем жизненном пути

КАРАВАН историй декабрь 2006

АРТУР СМОЛЬЯНИНОВ

"Я варил гениталии бабочек и сам там варился"

Я не служил в армии, поскольку единственный кормилец семье и у меня отсрочка. Принято считать, что армия делает из пацана мужчину. Но я и так мужик, хотя и не служил.

И дело не только в том, что я содержу большую семью, дело в мое отношении к жизни. Мужик в первую

очередь должен уметь брать на себя ответственность, принимать решения и доводить их до конца. А тот, кто может поломать двадцать человек вокруг себя, принять на грудь два литра водки и не упасть после этого - совсем не обязательно мужик.

- Когда вы успели большой семьей-то обзавестись? Вам ведь лет всего ничего.

Двадцать три года. У меня два брата и сестренка. Я в нашей семье и добытчик, и кормилец. Мама у меня необычная, не из нашего времени. что ли. Основное содержание и смысл жизни для нее - любовь. Она если любит, то бесконечно и безгранично. И все дети у нее исключительно по любви - не случайные и залетные, а желанные. И я, и Ян, и Вовка с Наташкой - мы все дети любви. Первым родился я. Случилось это 27 октября 1983 года в Москве. Сначала мы жили у маминой мамы в Беляеве, но волею судеб оказались в городе Королеве Московской области. Район наш почему-то назывался Комитетский лес, было в нем тогда всего пятнадцать домов. Лет пять мы прожили втроем. Я хорошо относился к отцу, можно сказать, любил его. Ну а как в пять лет не любить папу? Я и не знал, что папа уходил от нас. Но вернулся. А потом ушла мама. Она уехала в Болгарию. Бабуля у меня литературовед - специалист по болгарской литературе. вот она маму на семинар и отправила. Там мама встретила моего отчима, ну них случился роман. Отчим - необычный человек, можно даже сказать уникальный. Он гениальный лингвист, псих, правда, полный. По степени одаренности и образованности ему практически нет равных, И лингвистику свою знает вдоль и поперек, и биологию, и еще многое - всего не перечислишь.

Может любой прибор починить, шкаф сколотить, но в силу характера со всеми находится в конфликте. Не раз его выдвигали на звание члена- корреспондента, но он им так и не стал: голосование-то тайное. Ему даже разрешили работать дома, лишь бы только его в институте пореже видеть.

Вот и сидел он всегда дома. "Повезло" мне.

Поначалу я называл его дядей Сережей (моего отца тоже зовут Сергеем), а потом просто Сережей. Папой он мне таки не стал. Я не мог прийти к нему и рассказать о том, что меня волнует, поделиться чем-то чисто мужским - он абсолютно инфантильный человек. Иногда до смешного доходило. Мама ставила перед нами две тарелки, и Сережа, посмотрев в мою, совершенно спокойно мог спросить: "А почему ему больше?" Или: "Ты что, кеды Артуру купила? А мне?" для него это было нормально. Такая ревность, что ли. Иногда у него случались запои. Пил он, чтобы хоть несколько дней не думать о науке-"акцентной парадигме В". И это время было для меня самым замечательным, потому что мы с мамой и

братишкой уезжали к кому-нибудь в гости. И с моей тогдашней точки зрения, это было весело.

При всём при том я всю жизнь буду благодарен Сергею за то, что он научил меня писать, читать, привил вкус к языку, литературе, к искусству, и хорошей музыке.

Вместе с отчимом у меня появился старший брат Антон - сын Сергея от первого брака. Иногда он жил у нас. Мы ссорились из-за того, кто будет мыть посуду, и отчим даже график начертил. Антон возил меня в ДАС (Дом аспирантов и студентов) - общагу МГУ, это было интересно - наблюдать студенческую жизнь со всеми прелестями. Нас и сейчас связывает настоящая братская дружба. В этом году я был у него на тридцатилетии.

Отчим прожил с нами лет десять, за это время у меня родился брат Емельян, который сейчас требует, чтобы его называли Яном. Ему не нравится имя. Подросток, что с него возьмешь! Своим именем брат обязан Сереже: когда он родился, отчим сказал: "Николаевых и так пруд пруди, а если ребенок будет еще Сашей или Лешей, тогда вообще беда".

Так брат стал Емельяном. Вовка с Наташкой родились с разницей в два года. Вовке - пять, Наташе три. Их отец не был маминым мужем. На самом деле это одна из самых романтических и драматичных историй, но произошла она не в кино, а в реальной жизни. Это правда. В этой истории было что-то от мыльной оперы, но конец - из Шекспира.

Мы сидели с папой Вовки и Наташи ночью и обсуждали Библию. Библейские притчи. Спорили. Наутро он уехал. Причем позвонил и попрощался. И умер по дороге. Пожалуй, не стоит об этом больше говорить... У мамы это не прошло, а может, и не пройдет никогда.

.После рождения Вовки мама как бы в шутку сказала: "Все замечательно, теперь еще нужно девочку родить, чтобы было кому на старости лет посуду мыть". И вдруг -

.После рождения Вовки мама как бы в шутку сказала: "Все замечательно, теперь еще нужно девочку родить, чтобы было кому на старости лет посуду мыть". И вдруг - бац, рождается Наташка. Оказывается мама ее, как и всех нас, придумала, нарисовала, а потом произвела на свет. Она всех своих детей рисовала до их рождения. И не ошиблась ни разу.

Когда мама была мной беременна, она нарисовала мой портрет в трех летнем возрасте. Так и написала нем: "Артуру три года". Портрет о. сих нор висит у моей бабушки. Фотографию рядом можно ставить - так похоже. Такие портреты дорогого стоят, Я все жду, когда мама опять будет рисовать. Но у нее все руки не доходят - много нас очень.

- Роль старшего брата не тяготит?

- Есть немного. Емельян вполне взрослый человек - уже разбирается в жизни. Раньше я подолгу с ним разговаривал. Правда, не уверен, что это возымело какое-то действие. Тогда я сказал маме: "Не стану его трогать. Просто буду рядом, чтобы каким-то образом помогать, направлять".

Функция старшего брата - изредка что-то подсказать, да и то, если тебя спросят. Емельян спрашивает - я отвечаю. Иногда куда-то вместе ездим. Атак - у него своя жизнь, у меня - своя.

И с младшими мы нормально общаемся. Они - мои брат и сестра, но я не должен быть отцом, воспитывать их, наказывать. Старший брат - это все-таки немножко другая роль. Тем более что в нашей семье все с характером, и всех нас слушается только одна мама. Каждый гнет свою линию, а мама под всех подстраивается. Ее на всех хватает.

Конечно же я переживаю за маму. Более того, вместе с ней. Она всегда советуется со мной. Правда, совет советом, но она все равно сделает так, как считает нужным. Ни один ее поступок у меня как у сына ни разу не вызвал протеста.

- Вы были трудным подростком?

- Не то слово. Трудным, эксцентричным. Меня невозможно было остановить в каком-то желании, Я крайне неуважительно относился к людям. Считал, что все, за редким исключением, мне ровня. Не чувствовал дистанции, и это воспринимали как хамство. Были единицы, которых я считал гиперавторитетами, всех остальных ставил на свой уровень. Это у меня от отчима. Он ко всем относился высокомерно, считая дураками. Но он-то имел на это основания - ученый с мировым именем, знает шестнадцать языков! Естественно, что большинство на его фоне - дураки. Точно так же и я считал.

Я был очень эгоцентричный, мне всегда хотелось, чтобы обращали внимание только на меня. Никогда не был лидером по натуре, никого за собой не вел. Мне проще было пойти туда же, куда и все, но по-своему, другим аллюром, так, чтобы обратили внимание.

Детство у меня было насыщенное. С загулами, драками, воровством... В десять лет я стащил из тумбочки у отчима блок сигарет "Визит". Это было в то время, когда за сигаретами ездили к Киевскому вокзалу - в другом месте их нельзя было купить. И мы с мамой выезжали из Королева засветло, а возвращались затемно: стояли в очереди - давали по два блока в одни руки. В общем, украл я блок "Визита" и продал за три рубля соседу со второго этажа. С "честно" заработанными деньгами пришел на станцию, где с лотка торговали пирожками по десять копеек, а рядом мужик продавал гранаты за три рубля. Стою и думаю, что купить: тридцать пирожков или один гранат?

Так как гранаты я до этого никогда в жизни не ел, решил купить гранат. Как его есть, не знал, думал, зерна надо выплевывать, Повозился с ним, повозился и выкинул в итоге. Пришел домой - и, конечно, получил нахлобучку! Мама воспитывала странно: она никогда не ругалась, не говорила, такой, мол, сякой. Только своим поведением или взглядом давала понять, что недовольна или обижена. И я эти ее перепады всегда чувствовал. Впрочем, как и она мои.

Я воровал деньги и у мамы из кошелька, и у отчима, когда он был в запое. Тратил их не на себя, а на друзей. Мне было важно пацанов чем-нибудь угостить, чтобы они оценили. Во мне и сейчас это есть, только сегодня я трачу свои деньги, а тогда

- мамины или отчима. Продолжалось это довольно долго, меня периодически ловили. Однажды на ворованные деньги я купил раздолбанный мопед. Когда все открылось, мой сводный брат пошел возвращать мопед, даже кому-то морду набил.

Закончилось мое воровство следующим образом: украденные деньги я прятал в сменные трусы, однажды ночью я раскрылся, деньги выпали, их нашла мама. Взяв одну купюру (по-моему, это

было десять тысяч), написала на ней следующее: "Сынок, видишь эти деньги, я на них пишу. Теперь они ничего не стоят, это просто бумажка. И мне ее не жалко. Мне не нужны вообще никакие деньги, если они портят наши с тобой отношения." Проснувшись и обнаружив пропажу, начал искать. Нашел в кармане куртки с этой надписью. Меня это настолько потрясло, что с того момента я вообще к чужим деньгам не прикасаюсь.

Я мог встать посреди урока и сказать учительнице: "Идите вы на..." Учительница русского языка и литературы "четверки" и "пятерки" ставила тем, кто бегал ей за шоколадками. Она так и говорила: "Слушай, сходи купи мне шоколадку" (магазин рядом со школой) и ставила хорошую оценку. И вот однажды нам задали сочинение. Одна из тем была свободной. Мне мама посоветовала: "Раз тема свободная, то и напиши о свободе!" Я написал сам, никто не помогал. Принес учительнице. Она

возвращает после проверки - у меня нет ни одной ошибки. А внизу вместо оценки стоит "См." - значит, смотрела. "Почему?" - спрашиваю. "Ну что это за тема?" - был мне ответ. Я и сейчас-то не особенно хладнокровен, а тогда во мне взыграл подростковый максимализм: "Да идите вы на… с вашим русским языком!" Хлопнул дверью и ушел. Выгнать меня из школы не могли. Иногда я сам переходил другую школу, но неизменно возвращался в "родную комитетскую". Учителя иногда просили маму: "Пожалуйста, дайте нам от него отдохнуть", и я сидел дня три дома. Вот лафа была!

- Избаловали вас, однако…

- В том-то все и дело, что я не был избалован, потому что очень рано перестал быть единственным Ребенком в семье. А вот ощущение вседозволенности у меня действительно было. Более того, я был уверен, что только моя семья правильная, а остальные - нет. Хотя с точки зрения социума жили мы странно. У нас никогда не запиралась дверь в квартиру, несмотря на то, что жили мы на первом этаже. Под окнами был огородик (его мама с отчимом вскопали), тетеньки из ЖЭКа периодически пытались сровнять его с землей, но мама грудью защищала свой огород: "Не дам, тут мои цветочки". Все в доме было заставлено книгами, и над всем витал дух хиппанства. Ко мне в любое время могли зайти друзья. К отчиму приезжало много народу, в доме часто были гости, кто-то жил посторонний... да и я не скучный был, за мной все время заходили ребята. Отчим даже специальную табличку смастерил и вывешивал ее на двери "Артура НЕТ". И друзей моих гонял. Из-за этого постоянно были скандалы. Вообще когда отчим был трезвый, скандалы, как правило, происходили из-за меня. Дело в том, что ночью он работал, а днем отсыпался. А жили мы все в одной комнате. И мне ни телевизор посмотреть, ни в компьютер поиграть. Конечно, я делал по-своему, но частенько все заканчивалось скандалом.

Отчим вставал, видел меня и начинал орать, что я его разбудил. А на самом деле он просыпался сам, Потому что уже выспался.

Мама всегда принимала мою сторону. Точно так же сейчас мама всегда на стороне Яна. Когда я на него нападаю, даже если он не прав, мама всегда встает на его защиту. "Это мой ребенок, и я ничего не могу сделать". А через десять минут она может подойти ко мне и сказать: "Артур, я больше не могу, поговори с ним". Как правило, я этого не делаю, потому что прекрасно знаю: как только начнется разговор, мама снова будет защищать брата.

И в школьных делах мама всегда была на моей стороне, я прекрасно об этом знал, поэтому, видимо, так себя и вел. Однажды я пописал в классе на уроке истории.

- Но это же, простите, свинство!

- Почему? На самом деле для меня все было логично. Я спрашиваю учительницу: "Можно выйти?" - "Нет". - "Я в туалет хочу". И это правда, в кои-то веки мне действительно нужно было выйти не тусанугь или покурить, а по делу. Учительница не поверила и в полной уверенности, что я успокоюсь, сказала: "Писай здесь". - "да? Хорошо". Около двери в углу стояло ведро с тряпкой. Я подошел к этому ведру, встал спиной к классу, вытащил тряпку, расстегнул брюки и очень долго писал в ведро. В классе тишина. Взял я ведро, вылил содержимое в раковину, сполоснул ведро и раковину и сел на место. Конечно, это был эпатаж и чистой воды провокация. Но оттого, что все внимание было обращено на меня, я получил настоящий кайф.

Маму в очередной раз попросили на три дня забрать ребеночка из школы. Вообще все учителя говорили, что я не глупый, просто со мной невозможно, потому что на уроке существую только я.

Помню, однажды моя классная руководительница, учительница биологии, прибежала к нам домой с криками: "Ваш ребенок тиран! Его не надо растить, его надо убить". На что мой отчим ей ответил: "По-русски говорить сначала научитесь. Вас саму надо в зоопарк сдать". Звали учительницу Валентина Евгеньевна Рябоконь, она была родом из Белоруссии и говорила с акцентом. А отчим, как я уже рассказывал, терпеть не мог, когда

говорили неправильно, особенно это относилось к учителям и телеведущим. И как профессор Хиггинс, поправлял тут же любого человека. Я следовал его примеру. Но одно дело, когда тебя поправляет ученый с мировым именем, и совсем другое - когда пацан. И реакция на мои замечания была совсем иной, нежели я ожидал. Со мной переставали общаться, обижались, говорили, что мне надо не учиться, а работать в цирке.

Лет в одиннадцать я впервые попробовал водку. Чуть с жизнью не распрощался, но, слава богу, все обошлось. Дело было так: каждое лето мой отчим собирал группу единомышленников, и все вместе они отправлялись в Закарпатье в "лингвогеографическую экспедицию" искать след то ли кривичей, то ли вятичей, то ли еще чьи-то. На самом деле отчим сделал немало открытий.

Два года я ездил вместе с ними в экспедиции. Однажды оказались мы в селе, где местный говор не был похож ни на русский, ни даже на украинский. Несмотря на это, я очень быстро нашел общий язык и подружился с деревенскими пацанами. Надо сказать, что отчим, как только оказывался в экспедиции, уходил запой, а его единомышленники ходили по бабулькам и записывали диалекты. Я в это время был предоставлен сам себе. С удовольствием пас коров, ловил вместе со сводным братом бабочек. Причем не просто абы как, а по-научному. Спасибо отчиму, он меня научил, как правильно их ловить, усыплять, отмачивать в мокром песке, ставить на расправилочку, в общем, заморочек много, но интересно же! Оказывается, чтобы определить вид бабочки, рисунка на крыльях бывает недостаточно. Бабочкины гениталии варят и рассматривают в микроскоп. И я во всем этом варился.

Безумно интересное время непрерывного поглощения информации. Я впитывал все, увлекался моментально, правда, как только у меня что-то не получалось, тут же отказывался от этого и увлекался чем-то другим.

В ту экспедицию мама лично мне прислала пять долларов. Получив деньги, говорю ребятам: "давайте пивка попьем!" (пиво я к тому времени уже попробовал). А они: "давай лучше водки купим". - "Давайте, никогда водку не пробовал". Денег хватило на одну бутылку и три пачки сигарет. А ведь еще и закусывать чем-то надо. Сгонял я в школу, где мы жили, ничего не нашел, кроме хлеба. Притащил хлеб. Друзья мои опытные в этом смысле товарищи, не то, что я. "Давай, чтобы прикольнуло, пить через соломинку". Я согласился.

Выпили мы полбутылки, ребята ушли купаться. А я сижу и думаю: надо бы допить, не пропадать же добру. И мне стало так хорошо! Дошел я до пляжа, где купались ребята, сел на бревно, и последнее, что помню: падаю с этого бревна. Дальше просветление - открываю глаза и вижу, как идет мой сводный брат с каким-то парнем, и у меня проскальзывает в сознании: "Значит, я не умру". Следующее просветление: прихожу в себя, оттого, что меня прямо в одежде окунают в реку. Я рыдаю от счастья: мне действительно очень плохо, и я рад, что меня кто-то спасает.

Потом сутки пролежал в больнице, меня "чистили" марганцовкой. Слава богу, вовремя пришел брат, он меня потом и выхаживал. Правда, сам же отчиму сдал. Досталось мне несильно. В конце концов, деньги-то мои. А то, что нажрался, сам виноват...

Меня прессинговали в другом:

"Пиши, читай!" Это продолжалось совсем недолго, потому что очень скоро я сам нашел в этом кайф.

- Вы сказали, что в вашей жизни были люди, которых вы считали гиперавторитетами.

- Валерий Михайлович Приемыхов - первый среди них. Встреча с ним очень много мне дала. Он открыл меня для кино, а для меня - кино. Я снялся в его последнем фильме "Кто, если не мы". Одно время я занимался игрой на саксофоне. В тот день приехал в музыкальную школу просто так, потусоваться. И меня увидела ассистентка Валерия Михайловича. Уж не знаю почему, но ей я в отличие от Приемыхова понравился сразу. Я и по сей день, благодарен ей за настойчивость, с которой она меня буквально "пробивала". Пробы были очень долгие. Я и под гитару пел, и играл, и плясал. Дошло до того, что Приемыхов стал мне сниться в каких-то сюрреалистических снах. А потом вдруг - бац! - и тишина. День, второй, неделя... Нет звонка. В то время у меня была забавная такая стрижка рыжий чуб. И вот однажды говорю маме: "Ну их к черту! дай мне денег, пойду налысо побреюсь". По дороге на занятия зашел в дом быта, побрился, отзанимался, успел еще на Арбате тусануться. Вечером приезжаю домой и... "Тебя утвердили, сынок!" С одной стороны, счастье, а с другой - как же я таким покажусь...

На следующий день поехали с мамой подписывать договор, я кепку чуть ли не на уши натянул, думаю: не буду ничего говорить. Заходим в кабинет к Приемыхову. Начинаем разговаривать, и вдруг он спрашивает: "Что ты в кепке, будто правоверный еврей в синагоге? Снимай, ты чего, дурак, что ли?"

Снимаю кепку и дальше трехминутный монолог Приемыхова, состоящий исключительно из мата. Потом он замолчал, присмотрелся и говорит: "А вообще все нормально, даже хорошо, даже отлично, ты у нас там в тюрьме, значит, не нужно парик шить".

Выхожу в коридор и сталкиваюсь со вторым режиссером. "Здрасьте", - говорю. - Вот я тут побрился, но Валерий Михайлович сказал, что это даже лучше, ничего страшного". "Как ничего страшного? Будем искать другого артиста, я сейчас с Приемыховым поговорю". И начинает разыгрывать целый спектакль. Так убедительно говорит, что у меня от страха и ужаса слезы из глаз полились. И вдруг как засмеется! Я понимаю, что это розыгрыш. В тот момент убить его был готов. Зачем же так нервы трепать человеку?

Мне было тринадцать лет. Я просто смотрел на Приемыхова и учился у него. В моей памяти он остался наивным, добрым и очень доверчивым человеком. Это мой Приемыхов. Помню свое жуткое состояние на его похоронах, я не мог остановить слезы. Рядом со мной был Ванька Охлобыстин, который вскоре стал моим крестным, и я говорил ему: За что, почему такие люди уходят, а какой-нибудь... живет? Приемыхов - огромнейший пласт в моей жизни, он изменил меня, что-то открыл заново, на что-то я стал смотреть иначе.

А с Иван Иванычем я познакомился на съемках. Почему-то так получается, что тех людей, в которых я влюбляюсь, мне частенько приходится таскать на себе. Так и с Ванькой. Представляете картину: шкет тащит на себе пьяную тушу Охлобыстина, который при этом еще и кричит на всю округу что он цыганский барон. На этих съемках произошла такая история: у Ваньки сняли с машины колеса. Доблестная милиция их нашла. Но потом украли саму машину. Нашли и ее. Но помимо благодарности ментам нужно было засадить малолетних угонщиков. А Охлобыстин не мог допустить, чтобы из-за его колес кто-то сел на несколько лет. В общем, заявление Иван Иванович писать отказался.

- Крестным вашим он стал уже будучи священником?

- Нет. Священником он тогда еще не был. Крещение я принял в 2000 году в день инаугурации президента Путина. И больше я Охлобыстина не видел, не слышал до 28 мая этого года. Он объявился, как ни в чем не бывало. "Я, - говорит, - батюшка. И все это время за тебя молился, помнил про тебя".

- В институте чудить продолжали или к тому времени остепенились?

- Чудил. И еще как. На первом курсе ГИТИСа я продолжал вести себя раздолбайка. В конце первого семестра мне сказали, что, видимо, я немножко не понял, куда пришел, и по мастерству поставили три с минусом. Перед зачетом на первом курсе я залез в окно общежития: у меня не было восьмидесяти рублей заплатить за то, чтобы впустили в здание (для тех, кто не имел места в общежитии, вход был платным). А на следующий день я попался - спускался с лестницы на зачет. Бабулька кричит: "Стой!" Нет бы мне, дураку, бежать, а я застыл как вкопанный. Отвела она меня к коменданту общежития, тот забрал студенческий билет. А через какое-то время мое поведение обсуждалось в деканате. Мне бы повиниться, а я опять нагрубил. Огрызнулся, что, дескать, у меня не было выхода, прогон закончился в час ночи, живу в Королеве, как туда добраться? В результате мне выделили место в общежитии. А ведь собирались отчислить из института за незаконное проникновение в общежитие…

- На личную жизнь время оставалось или же все было занято только учебой и работой?

- С личной жизнью сложно. Были

в моей жизни две женщины, Я имею

в виду серьезные отношения. Я жил с

каждой по нескольку лет. Думал - навсегда. Не надо подробностей.

- Почему же расставались?

- Просто однажды я вдруг отчетливо осознал, что все, больше не могу. Мне нужно просто погулять. И никому за это не отчитываться. Не хочу кому-то принадлежать, кроме самого себя. И кому-то делать больно тоже не хочется. Иногда скучаю, тянет к прошлому.

Сейчас я доволен жизнью, у меня все на подъеме, несмотря на то, что денег периодически не хватает. Даже когда они появляются, тут же исчезают буквально на глазах. Но есть работа, и это главное. Судьба подарила мне встречу с Сергеем Гармашем, который привел меня в Театр "Современник". Просто позвонил Галине Волчек и сказал: "Есть мальчик, пообщайтесь с ним". Я пришел к Галине Борисовне, мы проговорили с ней сорок пять минут, и уже через две недели после разговора я играл Соленого в спектакле "Три сестры".

Сегодня Галина Борисовна говорит мне: "Я сразу почувствовала, что ты свой". Я очень доволен, что изменилось мое отношение к жизни и себя я начал гораздо спокойнее воспринимать. Все люди стали для меня "с плюсом". А ведь когда-то подобное я просто не мог себе представить...

Беседовала Лада Акимова