|
|
Пишет Антон Николаев (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} halfaman)@ 2010-11-29 19:59:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
ПИНОК ПОД ЗАД
Хватит смеяться, пора требовать
Отчего-то все меньше хочется писать смешно. Да и читать смешное, по крайней мере на актуальную тему, не хочется. Так и тянет спросить: а за что автор выступает? Против чего?
Возможно, это раздражительность. А возможно, тут политические причины.
Конечно, без смешного трудно. В начале 1980-х достаточно было включить программу «Время», чтобы начать беспрерывно смеяться, — сейчас они там в своей партии пока еще не достигли этого, но двигаются в верном направлении. Когда человек не видит себя со стороны, это всегда забавно.
Сейчас меня не расстраивает отсутствие хороших анекдотов — если это цена, которую надо заплатить за возможность социального действия
На этом и был основан великий советский юмор — смех давал чувство интеллектуального превосходства, потому что те, над кем ты смеялся, не в состоянии были даже понять, что над ними издеваются. Комар и Меламид посмотрели на советские плакаты и подумали: а что будет, если делать то же самое, но «как бы» искренне? Получилось гомерически смешно. Методология такого высказывания, «сверх-идентификация» с идиотической властью, была впоследствии описана философом Славоем Жижеком как восточноевропейское ноу-хау.
Такой подход у нас принято называть размытым словом «ирония». Показательно, что слово это в таком своем значении непонятно ни на одном другом языке. По-английски и немецки по крайней мере слово «иронически» имеет отношение к иронии самой истории, которая, подобно смерти или жизни, в какой-то момент превосходит человека, и с этим нужно смириться. Но если ситуация меняется, ирония теряет смысл. Невозможно цинично играть в правого радикала («сверхидентифицируясь» с ним), когда можно и легально им быть, и публично с ним полемизировать.
Смех часто есть продукт бессилия. Помню странный феномен: в самом начале 1990-х, когда я впервые начала летать за границу, в уже приземлившейся машине в ожидании трапа весь самолет начинал истерически смеяться. Иногда люди произносили нечто вроде «ну вот мы и дома», «понаездились», «хорошенького понемножку», «ну, готовьтесь, сейчас родина встретит» и т.п. Иногда слова относились к неподаче трапа — «ну, у нас как всегда». Никто при этом ничего не требовал. Это было коллективное смирение перед неизбежным. В конце концов лучшее в русской литературе — это ее смех (Гоголь, Хармс…), и смех этот часто связан с чувством социальной неволи и звучал в эпохи, которые мы называли, да и должны называть, эпохами реакции.
На протяжении девяностых в России произошла деградация юмора, исчезли изощренные политические анекдоты. Люди утратили критическую дистанцию по отношению к власти — и не смогли ее приобрести по отношению к капиталу, массовой культуре, рекламе и прочим формам оглупления и нейтрализации трудящихся. В 2000-е анекдоты вернулись, но несмешные и умственно нетребовательные.
Но сейчас меня не расстраивает отсутствие хороших анекдотов — если это цена, которую надо заплатить за возможность социального действия. Относиться к власти иронически можно в двух случаях: если не считать ее решения вообще важными и если не верить в возможность на них повлиять. А события последних лет, от смены губернатора в Калининграде до остановки строительства трассы, идущей через Химкинский лес, показывают, что у общества появились пусть пока небольшие, но реальные возможности чего-то требовать и влиять на свою судьбу.
В этом смысле показателен такой симптом: группа «Война» перешла от акций типа имитации группового секса в Биологическом музее, несмешных как художественный жест и невнятных как жест политический, к столь же несмешным, но политически гораздо более четким, как переворачивание милицейских машин (акция «Дворцовый переворот», за которую двоим участникам предъявлено обвинение по статье «хулиганство»). Общество, возможно, не приемлет насилия, но с протестным содержанием этой акции оно, похоже, солидарно.
Теперь на процессе можно будет публично говорить о том, что экстремальные формы социального протеста служат тому, чтобы донести до власти крайнюю степень накопившегося в обществе недовольства, и подвигнуть общество требовать расширения легальной зоны протеста, которая у нас очень узка. О том, что стало уже несмешно смеяться. И что ирония, конечно, — сильное оружие, но есть и посильнее.
Автор — шеф-редактор раздела «Искусство» интернет-портала openspace.ru
Екатерина Деготь
Для Пятницы
№ 45 (228) 26 ноября 2010
вечерняя структура посещений блога:
Хватит смеяться, пора требовать
Отчего-то все меньше хочется писать смешно. Да и читать смешное, по крайней мере на актуальную тему, не хочется. Так и тянет спросить: а за что автор выступает? Против чего?
Возможно, это раздражительность. А возможно, тут политические причины.
Конечно, без смешного трудно. В начале 1980-х достаточно было включить программу «Время», чтобы начать беспрерывно смеяться, — сейчас они там в своей партии пока еще не достигли этого, но двигаются в верном направлении. Когда человек не видит себя со стороны, это всегда забавно.
Сейчас меня не расстраивает отсутствие хороших анекдотов — если это цена, которую надо заплатить за возможность социального действия
На этом и был основан великий советский юмор — смех давал чувство интеллектуального превосходства, потому что те, над кем ты смеялся, не в состоянии были даже понять, что над ними издеваются. Комар и Меламид посмотрели на советские плакаты и подумали: а что будет, если делать то же самое, но «как бы» искренне? Получилось гомерически смешно. Методология такого высказывания, «сверх-идентификация» с идиотической властью, была впоследствии описана философом Славоем Жижеком как восточноевропейское ноу-хау.
Такой подход у нас принято называть размытым словом «ирония». Показательно, что слово это в таком своем значении непонятно ни на одном другом языке. По-английски и немецки по крайней мере слово «иронически» имеет отношение к иронии самой истории, которая, подобно смерти или жизни, в какой-то момент превосходит человека, и с этим нужно смириться. Но если ситуация меняется, ирония теряет смысл. Невозможно цинично играть в правого радикала («сверхидентифицируясь» с ним), когда можно и легально им быть, и публично с ним полемизировать.
Смех часто есть продукт бессилия. Помню странный феномен: в самом начале 1990-х, когда я впервые начала летать за границу, в уже приземлившейся машине в ожидании трапа весь самолет начинал истерически смеяться. Иногда люди произносили нечто вроде «ну вот мы и дома», «понаездились», «хорошенького понемножку», «ну, готовьтесь, сейчас родина встретит» и т.п. Иногда слова относились к неподаче трапа — «ну, у нас как всегда». Никто при этом ничего не требовал. Это было коллективное смирение перед неизбежным. В конце концов лучшее в русской литературе — это ее смех (Гоголь, Хармс…), и смех этот часто связан с чувством социальной неволи и звучал в эпохи, которые мы называли, да и должны называть, эпохами реакции.
На протяжении девяностых в России произошла деградация юмора, исчезли изощренные политические анекдоты. Люди утратили критическую дистанцию по отношению к власти — и не смогли ее приобрести по отношению к капиталу, массовой культуре, рекламе и прочим формам оглупления и нейтрализации трудящихся. В 2000-е анекдоты вернулись, но несмешные и умственно нетребовательные.
Но сейчас меня не расстраивает отсутствие хороших анекдотов — если это цена, которую надо заплатить за возможность социального действия. Относиться к власти иронически можно в двух случаях: если не считать ее решения вообще важными и если не верить в возможность на них повлиять. А события последних лет, от смены губернатора в Калининграде до остановки строительства трассы, идущей через Химкинский лес, показывают, что у общества появились пусть пока небольшие, но реальные возможности чего-то требовать и влиять на свою судьбу.
В этом смысле показателен такой симптом: группа «Война» перешла от акций типа имитации группового секса в Биологическом музее, несмешных как художественный жест и невнятных как жест политический, к столь же несмешным, но политически гораздо более четким, как переворачивание милицейских машин (акция «Дворцовый переворот», за которую двоим участникам предъявлено обвинение по статье «хулиганство»). Общество, возможно, не приемлет насилия, но с протестным содержанием этой акции оно, похоже, солидарно.
Теперь на процессе можно будет публично говорить о том, что экстремальные формы социального протеста служат тому, чтобы донести до власти крайнюю степень накопившегося в обществе недовольства, и подвигнуть общество требовать расширения легальной зоны протеста, которая у нас очень узка. О том, что стало уже несмешно смеяться. И что ирония, конечно, — сильное оружие, но есть и посильнее.
Автор — шеф-редактор раздела «Искусство» интернет-портала openspace.ru
Екатерина Деготь
Для Пятницы
№ 45 (228) 26 ноября 2010
вечерняя структура посещений блога:
