Рихард Друри. Павел Бразда – образцы из Человеческой комедии

Павел Бразда считается одной из самых ярких фигур, стоящих особняком в чешском изобразительном искусстве второй половины XX века. О вновь открытом значении его творчества и жизненной миссии свидетельствует его недавняя ретроспективная выставка в Национальной галерее в Праге и государственная премия, присужденная ему в 2008 году. Творчество художника отталкивается от совершенно своеобразного понимания фигуративного реализма, объединяющего элементы внутреннего, фантазийного видения с общегуманистическим свидетельством о светлой и темной сторонах психики человека. Таким образом, перед нами встает завораживающее отражение всей широты ментального бытия человека - «от чудовищности до идеализма», по словам художника.



В контексте чешского, а возможно, и международного искусства визуальный язык Бразды представляет совершенно уникальное явление. Он уходит своими корнями в различные исторические этапы и идейные течения европейской культуры: ему не чужда ни экспрессия поздней готики, ни метафизика пространственности Кирико. Но прежде всего она берет свое начало в жизненном кредо художника «отстаивать свою правду», в его бескомпромиссном отказе поддаться идейному давлению или стилистическим догмам своего времени.

Вместе с его спутницей по жизни и творчеству Верой Новаковой Павел Бразда принадлежит к поколению молодых художников, которые в конце 40-х гг. XX века были грубо и губительно устранены из Академии художестве в Праге и из дальнейшего развития чешского искусства «красным апокалипсисом». Их возвращению в широкий контекст чешского искусства препятствовала не только идеологическая нетерпимость официальной сцены в эпоху коммунистического тоталитаризма, но и затянувшаяся растерянность институций и теоретиков, объяснявшаяся тем, что этих художников невозможно было с легкостью отнести к той или иной исторической тенденции в изобразительном искусстве. Только в последние годы, в атмосфере, более благоприятной для того, чтобы оценить значение стоящих вне формальных структур развития художественных фигур, Бразда и Новакова дождались более широкого признания без сомнительного ярлыка «аутсайдерства».

От своих истоков в первой половине 40-х гг. XX века творчество Бразды неразрывно связано с критическим проникновением во внутренние процессы человеческой мысли. Художник рано стал развивать оригинальное понимание реализма, характеризовавшегося детальной визуальной трактовкой сюжета и вместе с тем гротесковым преувеличением, подчеркивающим психическую сторону произведения изобразительного искусства. Острый взгляд Бразды выступает здесь в роли воображаемого увеличительного стекла, сквозь которое он рассматривает как свою собственную внутреннюю жизнь, так и грубо абсурдные факты цивилизации, в которой он существует. То, что на первый взгляд кажется призрачным, напротив, прочно укоренено в материальном факте пережитой художником реальности.

На протяжении 50-х гг. «микроскопический» реализм Бразды начинает отступать на второй план перед усиливающемся стилизацией форм и цветов. Фигура человека становится экспрессивным пластическим воплощением психологического содержания. Драма человеческого существования, раскрываемая в темах диктаторства, войны, физической борьбы и гонок на мотоциклах, апеллирует к нам с невероятной интенсивностью. По контрасту с фальшивым пафосом и даже цинизмом тогдашней официальной фигуративности, здесь мы видим свидетельство об истинном человеческом ядре. И даже за самыми серьезными из картин мы ощущаем черный юмор, с которым художник смотрит на закономерную смертность человека.

Важно подчеркнуть, что несмотря на довольно продолжительный временной диапазон почти шестидесяти лет, творчество Павла Бразды отличается чрезвычайным постоянством тематики и способа ее визуального воплощения. «Наэлектризованная» изобретательность художника позволяет ему создавать все новые комбинации давно использующихся мотивов в его рефлексии текущей эпохи и «вневременных» человеческих качеств. Если работы Бразды 40-х и 50-х гг. поражают смелым отрывом как от академического, так и от авангардного способа выражения (причем на несколько десятилетий предвосхищавшим некоторые существенные черты постмодернизма), то и сегодня, в период, казалось бы, неограниченного спектра творческих проявлений, они привлекают нас столь же сильной критичностью, веселой ироничностью и композиционной игривостью. Павел Бразда никогда не ограничивал себя рамками сковывающего художественного понятия об «идентичности» поколения; его (во многом данная судьбой] отличность от подавляющего большинства ровесников дала ему свободу целенаправленно обновляться и тем самым не стать жертвой «старения» средств выражения.

Об том свидетельствует тот факт, что за последние годы Павел Бразда смог обрести новую публику среди молодых зрителей, которые интуитивно идентифицируют себя с его символикой черного юмора и подчеркнутым, изобретательным образным лаконизмом.

Творческий процесс Бразды всегда отталкивался от процесса классификации и конкретизации отдельных мотивов, их случайной конфронтации и закрепления в образной схеме, если такая «пробная» комбинация оказалась удачной. С начала 80-х гг. он применял в этом процессе ксерокс (в те времена еще нелегальный), сначала это была черно-белая печать, затем, после 1989 года, и цветная. Графические эксперименты художника постепенно стали реализовываться и в технике сериграфии, которая, однако, при сочетании до девяти цветов представлялась ему неприемлемо «неповоротливой». С 90-х гг. Павел Бразда начал пользоваться компьютером, гибкость которого отвечала его потребности перепробовать различные конфигурации мотивов и цветов. С 2007 года художник систематически занимается творчеством на компьютере; он создает свои работы не только на бумаге, но и на полотне большого формата, что хорошо соответствует естественно присущему ему монументальному решению картины.

Цикл «Пестрые истории»
«Пестрые истории» Бразды зарождаются в различных ситуациях взаимодействия между людьми, взятых из собственной жизни художника или в аналогичной плоскости. Истоки образного представления, основанные на процессе притяжения и отталкивания отдельных элементов, существуют в форме набросков, нарисованных ручкой каракулей. Далее они фиксируются в жирных линиях черно-белого рисунка вплоть до того момента, когда целое приобретает удовлетворяющую автора упорядоченность. В следующей фазе рисунок переносится маркером на бумагу, пропускается через копировальное устройство, и получившаяся в результате ксерокопия ретушируется белилами, чтобы окончательно уточнить рисунок. Эта заготовка для картины затем сканируется и переносится в компьютер, где художник может трансформировать ее в любых цветовых вариациях. Методичность этого процесса, очевидно, соответствует характеру Павла Бразды, утверждающего, что каждая фаза этого процесса захватывает и увлекается его. На компьютере Бразда смешивает цвета, по его словам, «словно в реальности», зачастую многократно накладывая их друг на друга, чтобы добиться желательного оттенка. Работа на компьютере, прежде всего, «высвободила» бесчисленные сюжеты Бразды, некоторые из которых ждали своего воплощения в неразработанной стадии уже с 50-х гг. XX века.

Цикл «Человеческая комедия»
Работы из цикла «Человеческая комедия» представляют собой психопластическое кабаре, в котором разыгрываются разнообразные способы ментального и телесного взаимодействия. Содержание картин Бразды не является, да и не должно являться понятным с первого взгляда; явное намерение художника заключается в том, чтобы зритель сначала не знал, о чем идет речь. Только название произведения превращает иррациональную ситуацию в нечто рационализованное. В конце концов, название зачастую служит ключом для понимания образной поэтики художника. В богатой мозаике отдельных аллегорий Бразда способен охватить целую шкалу наших душевных состояний - по его словам: «от ужаса до don't worry, be happy». Человек Бразды ужасает и притягивает нас, воплощая при этом первоначальное значение слова «монстр»: «то, что раскрывает, выдает». В этом-то и заключается комедия.