Читаем о Чечне дальше...

Читаем о Чечне дальше:

****<?xml:namespace prefix = o ns = "urn:schemas-microsoft-com:office:office" />

При переселениях народов на новые земли сравнительно редко бывает, чтобы прежние жители были полностью истреблены или изгнаны (и в Закаталах остались грузины — принявшие ислам). Обычно часть аборигенов остается и сливается с пришельцами, причем количественно старые жители могут даже преобладать. Представители пришлого племени, будучи завоевателями, играют ведущую роль в общественной жизни слившегося людского контингента, поэтому их язык обычно побеждает, а язык аборигенов забывается. Но практические навыки людей, их привычки, образ мыслей, традиции — остаются при людях и передаются потомству. Люди продолжают делать то, что они делали, и так, как им привычно делать; это воспринимается и их детьми. Поэтому при слиянии або­ригенов с пришельцами у их потомков сохраняются и про­должаются, в большей или меньшей мере, черты прежней культуры населения этой территории.

Смежные высокогорные районы Чечни и Дагестана сообщаются посредством автодороги, проходящей через перевал; она проходит от крупного дагестанского селения Ботлих до чеченского селения Ведено, где в свое время находилась ставка Шамиля. Этот путь, представлявший собой коммуникационную артерию, которая связывала две части шамилевского государства, называли “дорогой Шамиля”. На подходе к перевалу со стороны Чечни дорога проходит по берегу озера Кезеной-Ам, у самого края отвесного обрыва над водой. Ее здесь называют “царской дорогой”: она была вырублена в скалистом склоне специально для проезда кареты Александра II, который в 1871 году приехал полюбоваться Кавказом.

Кезеной-Ам, единственное крупное озеро в горах северо-восточного Кавказа, находится на высоте 1870 м над уровнем моря; глубина его 70 м. Это естественная запруда, образо­вавшаяся в результате оползня. Согласно чеченской легенде, вода затопила селение, жителей которого бог покарал за негостеприимство. Можно полагать, что легенда передает в фантастической форме происшедшее на памяти прошлых поколений трагическое событие —гибель селения. Примечательно при этом, что именно сочли горцы смертным грехом, вызвавшим, по их мнению, божью кару. Между перевалом и Ведено находится селение Харачой, название которого увековечено в археологии: здесь были найдены материальные памятники так называемой каякентско-харачоевской культуры племен, населявших Дагестан и восточную Чечню три тысячи лет тому назад. В районе Харачоя есть пещеры. Здесь скрывался известный до революции абрек (разбойник, изгой) Зелимхан. Вид на озеро великолепен, пейзаж окружающей местности величествен. В окрестностях — полуразрушенные, а также более или менее сохранившиеся памятники старого зодчества. А на берегу озера предполагается построить туристскую базу, настолько бездарную по архитектуре, что трудно придумать.

Налево от перевала, к югу — Чеберлой; многие его селения покинуты, в других осталось мало жителей. Это теперь край летних пастбищ, горных лугов, а далее — сланцевые осыпи и громады скал. Направо, к северу — плодородная лесистая Ичкерия, когда-то один из главных районов сопротивления царским войскам, а теперь одна из наиболее густонаселенных областей Чечено-Ингушетии. В Ичкерии и дальше к северу, на плоскости, — старые постройки, как и у соседних кумыков, турлучные (глино-плетневые) или саманные (из высушенных на солнце крупных сырцовых кирпичей). “Ичкерия ”— тюркское слово; почти все реки здесь носят тюркские названия. В ичкерийском диалекте чеченского языка ощутимы тюркизмы. Если все это объяснять влиянием соседних кумыков, то возникает вопрос, почему не было обратного влияния.

Чеченцы заселили этот район в период последних столетий. Вряд ли эта благодатная земля была необитаемой. Вероятно, здесь произошло то же, что и в Чеберлое: переселенцы с гор частично вытеснили прежнее население, а остальных ассимилировали.

К западу от Ичкерии протекает Аргун — главная река Чечни. Продвигаясь со стороны Грозного вверх по Аргуну, русские войска закрепляли свои позиции строительством крепостей — Воздвиженское, Аргунское, Шатоевское (ныне Советское), Евдокимовское (ныне Итум-Кале). При этом многие местные фортификационные сооружения были разрушены, чтобы ослабить возможные очаги сопротивления. Все же несколько башен сохранилось в этом районе. Но примечательно, что, по свидетельствам даже авторов прошлого века, местные жители уже тогда не связывали здешние башни со своими предками. Есть башни и в Чеберлое, но и там они, будучи расположенными в стороне от жилья, немы для истории.

Основной район сосредоточения памятников чеченской архитектуры — наиболее труднодоступная местность в верховьях рек Чанты-Аргун, Шаро-Аргун и Гехи. По преданию, это прародина чеченцев. Но теперь эта территория совершенно безлюдна — все населенные пункты на ней давно заброшены. Бездорожье в условиях высокогорья и отсутствие населения чрезвычайно затрудняют исследовательские работы в этой местности, из-за чего она в архитектурном и археологическом отношении мало изучена. Археолог В. И. Марковин в своей книге “В стране вайнахов”, описывая здешние места, не подчеркивал трудностей, связанных с доступом к ним. Без соответствующей подготовки пускаться в необитаемые горы так же опасно, как выходить на плохонькой шлюпке в открытое море. Идти в горы можно только в составе группы тренированных ходоков, имея с собой палатки, спальные мешки и прочее экспедиционное сна­ряжение, соответствующую одежду, продовольствие, вьючных лошадей, и обязательно с проводниками из местных жителей, хорошо знающих местность, потому что в условиях чрезвычайно изрезанного рельефа можно заблудиться даже в нескольких километрах от базы, и найти дорогу не помогут ни компас, ни карта.

 

****

В горной Чечне, как обычно в горах Кавказа, население группировалось в “общества” по ущельям. Два таких общества, Майста и Малхиста, представляющие пример типичной в географическом и этнокультурном отношениях коренной Чечни, находятся на расстоянии двухдневного перехода от селения Итум-Кале, где кончается автодорога, вверх по узкому ущелью Аргуна. У входов в эти боковые ущелья — развалины необычно крупных для глубинной Чечни поселений  Васеркел (Фарскалой) и Цайн-Пхьеда (рядом с ними — крупнейшие в Чечне некрополи, состоящие из родовых гробниц). Исследование этих городищ, как и многих других мест высокогорного Кавказа, весьма перспективно для архе­ологии.

В XIX—XX веках они были уже давно необитаемы; люди жили в мелких поселениях, разбросанных на склонах гор. Так, общество Малхиста, насчитывавшее 122 двора, состояло из 14 селений. Здесь, в Малхиста, в 1918—1919 годах, в период поражения Терской советской республики, укрылись Г. К, Орджоникидзе и другие товарищи. “Малхиста” значит “страна солнца”. Название это происходит оттого, что предки обитателей этих мест до принятия мусульманства были солнцепоклонниками. Если же воспринимать это название в буквальном смысле, то можно только удивляться тому, как оно могло быть дано этой угрюмой местности. Чеченский писатель X. Д. Ошаев писал (кстати, еще в то время, когда здесь жили люди): “Когда в ущелье Малхиста въезжает новый человек, им овладевает странное, мрачное чувство. Огромные серо-черные сланцевые скалы давят своим мрачным безмолвием и безжизненностью. Взметнувшийся ввысь фантастический хаос изломов черных глыб создает странное до невероятности впечатление какого-то неживого, серо-зелено-черного лунного ландшафта. Нависшие изломы скал как-то необычно жутко молчат. Кругом не видно ни жилья, ни птиц, ни скота... Безмолвие нарушается лишь шелестом пучка сухой травы, прилепившейся где-нибудь в щели недоступного камня, и однообразным шумом Аргуна”. В довершение картины вас встречает у входа в ущелье “страны солнца” город мертвых — Цайн-Пхьеда с его полусотней гробниц, в каждой из которых лежат груды человеческих скелетов.

Тяжелой была жизнь в этих краях. Вокруг камень, тощая трава, крутые склоны; трудно представить себе, как и чем здесь можно было прокормиться. Участки, пригодные для земледелия или выпаса скота, немногочисленны и скудны. В первой книжке о Чечне, вышедшей в 1859 году, ее автор А. П. Берже писал: “Чеченцы, обитающие на долине, живут большими аулами; дома у них турлучные, внутри чисто, опрятно и светло... Комнаты нагреваются каминами... У горных чеченцев, живущих в верховьях Аргуна, где в лесе чувствуется большой недостаток, дома каменные. Чеченцы, живущие в, верховьях Аргуна, живут гораздо неопрятнее и беднее”.

 

****

Помимо трудных природных условий, народ жил в атмосфере тяжкого кошмара кровавой межродовой вражды. В былые времена редкий мужчина в Малхиста доживал до старости: рано или поздно его настигали пуля или удар кинжала. Старинные чеченские песни полны печали:

Если б из сердца я горе мог выплеснуть

В синее небо, то небо низверглось бы,

Рухнуло, землю покрыв необъятную,—

Так необъятно и горе мое! Если б печаль я мог выплеснуть на землю,

Грудь бы земная великая треснула,—

Так безысходна печаль моя тяжкая!

Зато искушенный стихотворец ласкает слух доверчивого чи­тателя красивой вязью пустых трескучих фраз:

Где я рожден - в скале гнездо орлицы;

Где я рожден — обвал гремящий мчится;

Там водопад кружит чинары лист;

Как сердце матери, там воздух чист,

Где падает от древней башни тень,

Когда рождался день,

В счастливый день, когда кричал олень,

Я был рожден.

Когда горная Чечня еще не была “покорена”, русский чиновник А. Л. Зиссерман, тогда 22-летний энергичный молодой человек, посетил ее самый отдаленный участок, общество Майста, проникнув туда со стороны Грузии. Привожу его рассказ об этом. Приходится пользоваться старыми свидетельствами, чтобы представить себе жизнь в среде той архитектуры, которая теперь, покинутая людьми, мертва. “В Муцо жили несколько семейств кистин, переселившихся сюда, скрываясь от преследований кровомстителей. Один из переселенцев, Лабуро, вызвался по моему желанию сходить в Майста, узнать, что там делается, и, если окажется удобным, переговорить с одним из тамошних вожаков о моем намерении посетить их. На третий день он возвратился с весьма благоприятными известиями: самый удалой и по­четный из майстинцев, Джокола, заверял, что я могу смело прийти к ним и положиться на его слово и священный закон гостеприимства.

Недолго думая, я решился привести свою затею в исполнение, и 18-го июля 1848 года, в сопровождении Лабуро, одного хевсура из Муцо, моего Давыда и рассыльного Далакишвили пустился пешком в путь, взяв с собою всяких запасов на несколько дней...

Не доходя несколько верст до Майста, мы были встречены Джоколой с двумя товарищами, поздравлявшими нас с благополучным приходом. Джокола — стройный горец, лет тридцати, с блестящими карими глазами и темно-русой бородой, ловкий, полный отваги, протянул мне руку, которую я принял, выразив благодарность за доброе расположение и  готовность познакомить меня с его родиной. Часов около двенадцати мы наконец вошли в аул Пого, в дом Джоколы.

Я достаточно исходил Кавказские горы во всех возможных направлениях, но ничего угрюмее, мрачнее ущелья, в котором расположены три аула общества Майста, я не встречал. Бедность жителей самая крайняя, за совершенным отсутствием не только пахотной земли, но даже удобных пастбищ все ущельице — почти ряд голых, неприступных скал; лучи солнца проникают в него на несколько часов, а зимой вероятно весьма редко и не более как часа на два; все достояние жителей — оружие, да несколько коров и коз; соседи они весьма беспокойные и хищничество составляло их специальность. Таково это “общество”, подобное которому едва ли можно встретить еще где-нибудь. Несмотря однако на бедность, для угощения зарезали бара­на, которого тут же стали варить; дым, не находя выхода, клубами поднимался к потолку, давно уже поэтому приняв­шему лоснящийся черный цвет. Вся деревушка состоит из двухэтажных башен, в верхней части коих помещаются люди, а в нижней корова, несколько овец и запас кизяку. Хозяин долго рассказывал мне о притязаниях мюридов укрепить между ними мусульманство, о том, как Майста еще недавно отстояло свою независимость, прогнав толпу чеченцев, окруживших их деревню по приказанию Шамиля; затем о своих набегах с мелкими партиями в верховья Алазани, откуда он не раз приводил пленных кахетинцев и т. д. После ужина он развлекал меня игрой на балалайке, пел, плясал, одним словом, старался выказать полнейшее радушие. Я предложил ему “побрататься”, на что он с радостью согласился. Я подарил ему три серебряные рубля и пистолет, а он мне отличный кинжал.

Утром человек пятнадцать собрались поздравить меня с приходом. Поблагодарив их, я обещал им дружбу, готовность быть при случае полезным и просил их жить, как добрым соседям подобает. По моему предложению затеяли стрельбу в цель. На расстоянии 200 шагов была поставлена расколотая палка и в ней пожертвованный мною серебряный рубль, служивший и целью и призом. Много было отличных выстрелов, опрокидывавших даже палку, но рубль все еще оставался на своем месте; наконец один старик, стрелявший уже два раза, с некоторою досадой передал ружье своему сыну, лет десяти или одиннадцати; тот весьма проворно сам зарядил длинную винтовку, уселся на землю, уперся в коленки, стал целиться и выбил монету из палки. Нужно было видеть торжество мальчика и радость отца! Впрочем, у горцев это не редкость; я в Шатили не раз видел, как мальчишки 9—10 лет по несколько человек упражнялись в стрельбе в цель, с большим искусством попадая в едва заметные точки. При появлении неприятеля многие из мальчиков выбегали с винтовками на тревогу.

Часу в одиннадцатом, в сопровождении “брата” Джоколы и еще нескольких кистин, мы отправились из этой в следую­щую деревню Туга, куда нас пригласил на ночлег родственник Джоколы, Тешка. Вечером собрались в маленькую его башню много гостей, с большим любопытством смотревших на меня, на мой щегольской черкесский наряд и красиво отделанное оружие. Несколько прехорошеньких девушек, одетых в длинные красные или желтые сорочки, ахалуки, подпоясанные ременными кушаками, по горскому обычаю импровизировали в честь мою песнь, превознося мою храбрость, отвагу, меткость в стрельбе, ловкость в верховой езде и тому подобные, в глазах горцев наивысшие достоинства человека. После, под звуки балалайки и другого инструмента, по волосным струнам коего играют смычком как на виолончели, три девушки показали мне образец своей живой грациозной пляски, выделывая с необыкновенною быстротой мелкие, частые па и становясь на кончики больших пальцев, как наши балетные танцорки. Когда я предложил им в подарок несколько мелких монет, они отвечали, что не возьмут от меня подарка, пока и я не покажу им своего искусства в пляске.

Никакие отговорки не помогли, я должен был выйти на средину, снять папаху, поклониться всей компании (таков уж общий обычай) и, выговорив себе условие получить от каждой танцорки по поцелую в награду, пустился выкидывать ногами, раскинув врозь руки, припрыгивать, потопывать, одним словом как пляшут лезгинку в Грузии. Сделав таким образом несколько кругов под общее хлопанье в ладоши, я почти насильно расцеловал девушек (ощутив при этом крайне неприятный аромат кизяку и козлиного запаха), подарил им денег и возвратился на свое место при всеобщих кликах: “марджи конаг, марджи конаг!” (удалец, удалец!), а мои люди просто в умиление пришли, что я так достойно поддержал славу их начальника...

Было уже около полуночи, когда гости один за другим, со словами: “дыкин буис” (доброй ночи) удалились; нам на полу постлали по войлоку и мы наконец улеглись. Лучина потухла, в амбразуре стены мерцала звездочка, тишина нарушалась однообразным шумом горного потока. Мне не спалось; я лежал в каком-то полузабытьи, мысли толпились хаосом. Я переносился от России к Тифлису, от родного дома в Малороссии и от княжеского дворца наместника к баш­не в Туга... Засыпая, я часто просыпался, взглядывал на окружавшие меня предметы. Как бы забыв где и с кем я, ощупывал в головах свое оружие... Никогда не забуду я этой ночи! Занесенный в такую даль, в дикий, оторванный от всего известного мира угол, в трущобу живущих разбоем дикарей, не признающих ничьей власти, я веселился, рискуя между тем жизнью, или, еще хуже, свободой. А всё кипучая молодость, да жажда сильных ощущений!

Вертелась у меня там же еще мысль, не попытаться ли пройти по Аргуну до Воздвиженской, где тогда находился с войсками сам главнокомандующий, и озадачить всех такою сумасбродною смелою выходкой, но Джокола на мой вопрос о таком путешествии решительно отказался, не желая рис­ковать ни своею, ни моею головой; вся Чечня была тогда на ногах, по случаю сосредоточения значительных русских отрядов, все дороги были усеяны партиями, караулами и вообще нельзя было думать пройти туда благополучно. На другой день, распрощавшись с гостеприимными майстинцами, я пустился в обратный путь. До вершины горы про­вожали меня толпой, с песнями и выстрелами, а Джокола и Тешка пошли со мною до Муцо отдать визит”.

Нет больше селений Туга и Пого. Только серые развалины, поросшие кустарником, видны с вертолета. Потомки обитателей этих диких горных трущоб ныне — землепашцы и ученые, механики и торговцы, администраторы и врачи. Они свободно, даже без акцента, говорят по-русски, и лишь быстрый взгляд карих глаз да некоторая строптивость нрава свидетельствуют об их происхождении. Башни — обычная деталь пейзажа в Кавказских горах. Они здесь повсюду. Но поистине страна башен — это центральный район горной системы Большого Кавказа, в особенности к се­веру от Главного хребта на участке между Осетией и Дагестаном.

 

****

Каждый, наверное, слыхал о хевсурском селении Шатиль (или, как произносят это название местные жители, Шатили). Оно состоит из жилых башен. Селение это знаменито, помимо впечатляющего облачения его жителей, еще недавно носивших панцири, щиты и мечи, также и тем, что является единственным башенным населенным пунктом в наше время. Но в старину оно было далеко не единственным в таком роде. Башенными были почти все селения высокогорной Чечено-Ингушетии. Иногда старинные башенные комплексы стоят в окружении более поздних построек — низких, горизонтально протяженных сакель. С середины прошлого века, когда в горах прекратилась угроза постоянной военной опасности, ба­шен уже больше не строили. В них еще продолжали жить, но если требовалось построить дом для новой семьи или современное селение, и если башня приходила в негодность вследствие ее естественного износа, строили саклю. Действительно, в сакле жить удобнее, чем в тесной мрачной башне, а построить ее значительно легче. Лет двести тому назад жилище в виде сакли было исключением в стране башен: нет данных о том, что ныне наблюдаемое сочетание башен и сакель имело место в старину, но зато сплошь и рядом встречаются селения, состоящие из башен без сакель. Башни не были привилегией какой-то части населения. Встречаются упрощенные, доступные малосостоятельной семье, жилые постройки, приближающиеся к башенному типу. Такие дома в древности, видимо, явились изначальной формой, из которой развился тип жилой башни.

Элементарное жилище горца представляло собой дом-комнату: четыре стены, сложенные из собранных вокруг камней, и плоская земляная крыша. Остатки таких жилищ обнаруживаются при археологических раскопках, развалины их можно видеть в покинутых поселках, изредка и теперь в горах Кавказа можно увидеть жилище такого рода; в нем обычно живут старики, не имеющие детей, у которых они могли бы приютиться, или не желающие покинуть свой старый, привычный им дом.

Одноэтажные дома такого типа крайне редки. Дело в том, что где-то надо было держать домашний скот — путь даже пару овец и коз, которые имелись в каждом, самом бедном, хозяйстве. В условиях тесной застройки селений, обычной в горах Кавказа, не было места для сооружения постройки для скота рядом с домом. Да и небезопасно это было: уведут в два счета. Поэтому строили двухэтажный дом, с тем чтобы в его первом этаже держать домашних животных. Тем более это было естественным, что, поскольку ровного места в горах мало, а если оно есть, то используют его под пашню, дома стоят на склонах, а в этом случае необходимы субструкции (стены от уровня земли до уровня пола). На крутом склоне такие субструкции получались довольно высокими, и нижний этаж образовывался сам собой.

Если на жилище нападает враг — надо обороняться. В потолке устраивали люк для выхода на крышу, по периметру которой сооружали стенку из камней — парапет, чтобы из-за него можно было отстреливаться. Надобность обороняться была столь настоятельной, что верхнюю площадку, окруженную парапетом, в свою очередь стали перекрывать крышей и превращать в специальное оборонительное помещение; в мирное время оно служило также местом для хранения продовольственных припасов и летним жильем, где мужчины могли находиться, чтобы не дышать дымом от очага, заполняющим основное жилое помещение. Это и есть простейшая жилая башня — двухэтажная или трехэтажная постройка с одним помещением в каждом этаже. Северокавказские жилые башни представляют собой сооружения с замкнутым обликом, массивные, монументальные. Стены жилых башен имеют толщину обычно менее метра, но бывают они столь толстые, что в их массиве устроены камеры, служившие кладовыми для запаса продуктов и топлива. Сложены они большей частью на известковом растворе. Качество раствора различно: иногда он тверд как камень, иногда рассыпается при сжатии комка пальцами. В Дагестане кладка велась не на извести, а на глине, поэтому там местные сооружения были подвержены разрушению в гораздо большей мере, а при надобности и разбирались на камень. Чечено-ингушские и североосетинские жилые башни почти однотипны. Постройка обычно трехэтажная, в плане приближающаяся к квадрату, с приземистым силуэтом, имеющим сужение кверху. Высота трехэтажной жилой башни около 10 м, иногда до 12 м, размеры основания колеблются от 5Х6 до 10Х13 м. Стены в плане сходятся зачастую не точно под прямым углом.

В чечено-ингушских башнях для опирания перекрытий часто устанавливали в центре здания столб, выложенный из отесанных камней. Центральный столб выкладывался очень тщательно и был не менее устойчив, чем стены. Крыша была земляная, плоская, иногда с небольшим уклоном. В Чечне нередко устраивали наклонную кровлю из шиферных плит (что, вероятно, следует отнести за счет влияния соседней Тушетии, где крыши не плоские земляные, а скатные, с шиферной кровлей).

В стенах жилых башен устраивались бойницы и смотровые отверстия. Окна делались изредка и имели небольшие размеры, Вследствие этого помещения с неоштукатуренными и закопченными стенами были темными и мрачными. Вход в башню мог вести через нижнее, хозяйственное помещение, но большей частью второй, т. е. жилой, этаж имел свою наружную дверь. Перед ней устраивали небольшой деревянный балкончик, игравший роль крыльца, или же здесь из стены просто торчало бревно, к которому прислоняли приставную деревянную лестницу (она убиралась внутрь на ночь или при опасности). Сообщение между эта­жами осуществлялось через люки в перекрытиях посредством приставных лестниц в виде зазубренных бревен. Каждый этаж жилой башни представлял собой одно помещение площадью около 40 кв. м, но в XX веке жилой этаж зачастую уже имел внутренние перегородки. Первый этаж предназначался для скота. В первом этаже устраивался также погреб для продовольственных запасов — небольшая камера, доступ в которую осуществлялся через люк в полу второго этажа.

Над хлевом помещалось жилье. Здесь был выложенный камнем очаг в виде открытого огнища на полу. Над ним спуска­лась очажная цепь, к которой привешивался котел для вар­ки пищи. Дым от очага выходил через отверстия в стенах и через окна; копоть толстым слоем покрывала потолочные балки. К балкам были приделаны крючья, на которых висели вяленые бараньи туши и другие припасы. Вечером помещение освещалось лучиной. Спали на дощатых нарах. Для размещения домашней утвари служили ниши в стенах, а также возвы­шение в виде ступени-завалинки вдоль стены. В жилом поме­щении имелась мебель: резная деревянная кровать для главы семьи, кресло для него же, скамья-диван для гостей, скамеечки о трех ножках, небольшой низкий столик, резной деревянный ларь для запасов зерна и муки. Третий этаж был оборонительным. В его стенах устраива­лись бойницы, а также проемы, перед которыми находились машикули — балкончики без пола, огражденные по сторонам и сверху. Машикули располагались над входами; они предназначались для сбрасывания камней на осаждающих. Кроме того, для целей обороны иногда использовалась плоская крыша в качестве боевой площадки. Для этого на крыше по ее периметру возводился парапет высотой в человеческий рост. В парапете были бойницы, иногда машикули в виде балкончиков. На крыше стоял чан для приготовления ки­пятка, который лили на пытавшихся ворваться в дом. Парапет выкладывался насухо, без раствора, чтобы в случае надобности камни можно было сбрасывать вниз на напада­ющих.

Строительство жилой башни, этого своеобразного дома-крепости, было трудным для горца делом. В старинной чеченской песне о постройке башни поется:

Камни привезли из-под голубого льда,

Двенадцать быков тащили плиту, ломая копыта от напряжения,

А был каждый камень ценою равен быку,

И весом — восьми быкам.

В Осетии есть пословица: из одной башни можно построить целое селение, но из всего селения не построить одной башни. И все-таки люди строили башни, хотя строить их было трудно и дорого, а жить в них было неудобно. Что ж, не только в те времена военные расходы являлись первостпенными в бюджете...”