Красный экспрессионизм
Наткнулся на киноманифесты Дзиги Вертова сразу после "Щепки" Зазубрина. Стилистическое даже не сходство, а тождество.

Вот Зазубрин:



...для воспитанных на римских тогах и православных рясах Она, конечно, бесплотная, бесплодная богиня с мертвыми античными или библейскими чертами лица в античной или библейской хламиде. Иногда даже на революционных знаменах и плакатах Ее так изображают.

Но для меня Она--баба беременная, русская широкозадая, в рваной, заплатанной, грязной, вшивой холщовой рубахе. И я люблю Ее такую, какая Она есть, подлинную, живую, не выдуманную. Люблю за то, что в Ее жилах, огромных, как реки, пылающая кровяная лапа, что в Ее кишках здоровое урчание, как раскаты грома, что Ее желудок варит, как доменная печь, что биение Ее сердца, как подземные удары вулкана, что Она думает великую думу матери о зачатом, но еще не рожденном ребенке. И пот Она трясет свою рубашку, соскребает с нее и с тела вшей, червей и других паразитов--много их присосалось--в подпалы, в подвалы. И вот мы должны, и вот я должен, должен, должен их давить, давить, давить. И вот гной из них, гной, гной".

А вот Вертов:



Видно мне
и каждым детским глазенкам видно:
Вываливаются внутренности,
кишки переживаний
из живота кинематографии,
вспоротого
рифом революции.
Вот они волочатся,
оставляя кровавый след на земле,
вздрагивающей от ужаса и отвращения.
Все кончено.

вот еще хорошо:

Вскрывая происхождение вещей и хлеба, киноаппарат дает возможность каждому трудящемуся наглядно убедиться, что все вещи делает он сам, трудящийся, а следовательно, они ему и принадлежат.
Раздевая флиртующую буржуйку и заплывшего жиром буржуя и возвращая еду и вещи сделавшим их рабочим и крестьянам, мы даем возможность миллионам трудящихся увидеть правду и усомниться в надобности одевать и кормить касту паразитов.

Оба революционных художника производят впечатление не столько вдохновенных, сколько буйнопомешанных.
Разница в том, что Зазубрина грохнули в 1937-м, а Вертов помер в 1954-м. Хитрее оказался.

Но вообще интересно. В некий момент вдруг на свободе и у власти оказался целый класс людей, психически совершенно невменяемых либо успешно притворяющихся таковыми. При этом - воинственных конформистов. Конформистов настолько, что "расстреляй меня, революция, если я окажусь слаб для тебя".
Интересно, как этот красный экспрессионизм воспринимался тогда со стороны - а он ведь был, без преувеличений, государственным стилем. Ну то есть что должны были люди вменяемые думать, когда читали, слышали, видели ТАКОЕ.