«Анна Каренина-2» в Театре на Юго-Западе
«Всё тонет в фарисействе»
Юго-западная сцена не похожа сама на себя – она не пуста: посредине – зеркальная стена, из-за которой спускаются с двух сторон к зрителям два полукольца. Если эту декорацию увеличить – вполне можно играть в ней спектакли где-нибудь в театре Вахтангова или в Моссовете. Светит синий свет, словно в хирургической, слева выезжает инвалид в коляске, звучит заезженный вальсок «На сопках Маньчжурии», инвалид легко спускается вниз, и с огромными усилиями поднимается вверх по правой половинке кольца, ему тяжело, продвижение даётся огромными усилиями. Как только ему это удаётся, и он скрывается за зеркалом – звучит какой-то мощный музыкальный аккорд и на сцену со всех сторон выкатывается много-много инвалидных колясок, в каждой из которых сидит молодая девушка в воздушном белом платье, каждую коляску быстро катит молодой человек, все что-то поют, или кричат – не разобрать. Это мгновенное появление тучи инвалидок производит впечатление выброса гноя из запущенной раны – концентрированное олицетворение болезни выплеснулось откуда то, где оно не было видно. И это не случайно: общество, в котором жила Каренина и живёт Каренина-2 - больно, оно как гноем пропитано лицемерием и фарисейством. На протяжении всего действия лучшие люди этого общества беспрерывно лицемерят: их поведение ярко неискренне, добродетель они одевают как маску, и непрерывно о ней говорят – и Каренин, с его неискренними нравоучительными интонациями, и графиня Лидия Ивановна, под сладенькой миной, прячущая свои интересы, и люди-куклы Стива и Левин, и теоретик этого общества, Кознышев, постоянно изображающий из себя что-то невероятно умное, и какие-то мужеподобные тётушки-графини, и безымянные дамы с мохнатыми зонтиками – все лицемерят, всё тонет в фарисействе.

Это бренное тело
Мотив бренности человеческого тела возникнет в спектакле во время хирургической операции, которую сделают Карениной: от её тела останется буквально одна вторая. А после операции медицинская обслуга пойдёт мыть под световым душем свои тела, и мыть будет не себя, а именно тела, которые – есть что-то отдельное. Тело – есть всего лишь оболочка духа, суть же человеческого духа составляет любовь. Разрушение тела неизбежно – наполовину разрушено тело Карениной, неотвратимо будут разрушены тела всех людей, в синематографе все они с ужасом увидели тот самый ПОЕЗД, который рано или поздно на каждого наедет, в том числе и на зрителей, они тоже это поняли, и даже увидели на себе его приближающиеся неотвратимые круги. Причём кто к кому движется: человек к ПОЕЗДУ по имени СМЕРТЬ, или ПОЕЗД к человеку – вопрос философский, движение это происходит постоянно, именно это и ужаснуло публику в синематографе и в театральном зале. В финале, в усиливающейся темноте, они встречаются – Вронский и Каренина, тела их – одно парализованное, а другое наполовину состоящее из протезов, уже принадлежат темноте, вечности, а где же их любовь? Да вот же она – рядом с нами! Любовь человеческая жива в гнойном лицемерном пространстве, любовь жива и после распада бренного тела человеческого.

7-й тезис о Беляковиче, или Пробуждение зрительской фантазии
Фантазия зрителя постоянно работает в театре Беляковича. Этому способствует прежде всего ПУСТОЕ ПРОСТРАНСТВО юго-западной сцены. О взаимосвязи, взаимодействии пустого пространства и воображения зрителя писал ещё Питер Брук в своей одноимённой книге. Именно воображение зрителя, с подсказки театра, конечно, превращает эту юго-западную театральную пустоту в средневековую Верону, Флоренцию, Шотландию - декорации, отсылающие зрителя к времени и месту действия на Юго-Западе всегда отсутствуют. В «Анне Карениной-2» работать фантазию зрителя заставляет образ ПОЕЗДА, который буквально присутствует в постмодернистском опусе Шишкина, но фактически который Белякович достаёт откуда то извне пьесы, из своего мозга. Белякович ставит «Каренину-2» поперёк текста и … выигрывает, превращая свой спектакль в что-то подобное театральному стихотворению. Его спектакль также поэтичен и также образен, как, например, вот это стихотворение: «Среди миров, в мерцании светил, одной ЗВЕЗДЫ я повторяю имя…» Сходство между приведённым стихотворением Анненского и спектаклем Беляковича только одно: звезда в стихотворении – это не просто звезда, это и ЗВЕЗДА, и любимая женщина и … Поезд в спектакле – это не просто поезд, это и ПОЕЗД, и смерть, и … Типология образов в стихотворении и в спектакле одинакова. Всю эту образную систему я увидел в он-лайне, во время спектакля, и во многих сценах ощущения этого спектакля как поэтического, меня не покидало, связано это было и с какой-то надбытовой манерой подачи текста актёрами (прежде всего Ваниным).