«Уйди-уйди» в театре Современник
трисестрыидядяваня


Из письма В.П.Астафьева В.Я.Курбатову от 22 августа 1983 г.
«[…] я потихоньку да помаленьку влез в роман, причём начал его с третьей книги, уж больно меня Джеймс Джонс задел своим романом «Только позови». Я его читал и всё время раздражённо ёрзал – вам бы, бляди, наши беды и заботы!»
Крест бесконечный. В.Астафьев – В.Курбатов. Письма из глубины России. Иркутск, 2002, стр. 168. Роман, упоминаемый В.П.Астафьевым в его письме – это «Прокляты и убиты».

трисестрыидядяваня
Спектакль представляет собой современный парафраз чеховских «Трёх сестёр». Только вместо господ офицеров - «солдапень» и облезлый Валентин, а вместо дома Прозоровых с садом и еловой аллеей – «живопырка», где с потолка капает, а мокрые стены усеяны комарами. Если бы уйди-уйдинцы посмотрели где-нибудь в театре «Трёх сестёр», уверен, они крикнули бы сёстрам Прозоровым словами В.П.Астафьева: «Вам бы, бляди, наши беды и заботы!» «Уйди-уйди» - это пересказ «Трёх сестёр» языком и образами жителей Гнилых Выселок. Как только услышал я голос этой одинокой и замученной женщины: «Сбежать! Уехать! Выбраться отсюда!», так сразу же слова эти зазвучали как рефрен тех, давно ушедших, голосов: «В Москву! В Москву!» А чуть попозже в реплике солдата прошла и прямая ссылка: «Компашка, блин: три сестры и дядя Ваня».

Гафт
Гафт играет неприкаянность и пустоту, УЖАС перед неизбежной смертью. «Я очень боюсь умирать! Не хочу умирать! Я хочу, снова рождаться, и жить, и жить, и жить! Я жить хочу!» - это кричит и вопит его душа. Это, безусловно, контрастирует с мужеством и оптимизмом Вершинина, спокойно рассуждающего о том, что будет через 200-300 лет. Это словно расшифрованный внутренний монолог уходящего в черноту Небытия Тузенбаха из Гнилых Выселок и на пороге крикнувшего: «Ирина! … Я не пил сегодня кофе…» Его восклицание: «Почему мы так бездарно живём, зная, что мы умрём!» - это монолог Чебутыкина-Андрея-Солёного, понимающего пустоту своей жизни, это броуновского движение в командировке от отделе развития из Пустых Выселок в Гнилые, но ничего не могущего со своей жизнь сделать, не могущего изменить её, и ужасащегося – «Как я живу!» Его мысленное переселение в тело мальчика, идущего по дорожке с мамой за ручку, настолько осязаемо, столько энергии в этом желании, что просто физически ощущаешь как Валентин сбрасывает своё изгаженное своей бездарной жизнью тело. «Тарабумбия! Сижу на тумбе я!»

Яковлева
Её Мурлин Мурло проклинала ненавистный мир, крича и требуя, чтоб он провалился. В этом же спектакле в её героине появляется прозоровская черта – стоицизм. Людмила – это Ольга-Маша-Ирина из Гнилых Выселок. «Не завтра и не послезавтра ведь умираем, ещё будем жить, будем долго жить» Как и у Гафта роль у неё построена на крупных планах, самые сильные моменты – это когда Валентина сидит в профиль к зрителям и молчит. В эти мгновения в её молчании – ВСЁ. Одиночество, неприкаянность, стоицизм. В финале, когда «музыка играет так весело, так бодро», жесты трёхсестёридядивани прочитываются однозначно: «Мы остаёмся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить …»