«Самоубийца» в Театре на Юго-Западе
Куклы-мультяшки
Спектакль начинает цыганский ансамбль, расположившийся в правой сценической ЮЗ-нише, словно в огромном телевизоре, там они запевают свой романс, весело вытанцовывают на сцену. Это не этнографические цыгане из театра «Ромэн», и не романтические Цыганы, это – театрализованные шоу-цыгане. Художник И.Бочоришвили одевает их в традиционные яркие цыганские цвета (красный, зелёный, …), но при этом сильно укрупняет рисунок, чуть-чуть гиперболизирует просторность и «свободу» цыганских платьев, одевает на цыган чёрные парики из длинного и толстого конского волоса, свисающие крупными космами, в этом театрально-музыкальном таборе двух статных, высоких цыганок играют актёры-мужчины, кажется это М.Шахет и М.Белякович. Лёгкая пародийность в манерах этих цыган, «игрушечные» парики и одежды придают им кукольный, мультяшный облик, они и появились из нишы-телевизора. Под аккомпанемент ансамбля кукол-цыган на небольшой «подиум» из табуреток поднимаются персонажи, это – ЮЗ-кунстамера ( © лев), они пляшут, и каждый, спрыгнув с табуреток, представляет, презентует себя: мы видим каждую по отдельности гиперболизированную гротесковую фигуру. «Экспонаты» кунсткамеры представляют ведущие ЮЗ-эксцентрики и первачи ЮЗ: Афанасьев, Ванин, Борисов, С.Белякович, Коппалов, Чирва, Персиянинова, Сушина, Галкина. Куклы-цыгане, расположившись по краям сцены, будут смотреть вместе с ЮЗ-зрителями основное представление, из жизни кукол-людей_простых_обывателей. Кукольность, масочность персонажей этой истории, образуется из эксцентричной, непсихологической манеры игры исполнителей, актёры играют откровенно и сильно педалируя одну какую черту, мысль, особенность своего героя. Кукла-маска – это какая-то гуманитарная или социальная функция, которая в силу регулярного и монотонного повторения приросла к человеку:
- жена: храпит, зудит, пилит, но и беспокоится за своего мужа, любит его. Всё время и невыносимо рядом от главного героя, никуда ему от неё не деться.
- тёща: без комментариев
- демократ: Гранд-Скубик достал просто своими словоблудными призывами за свободу и против тоталитаризма и пр. и т.п. и т.д.
- сосед: лезет не в своё дело, не в свою жизнь
- любовница соседа: появляется, как и положено, этой функции-маске лишь в эротических колготках до плеч, с тремя алыми сердечками, чуть-чуть прикрывающими три главные эрогенные зоны
- две экзальтированные дамы: им нужна «роковая» любовь
- писатель и священник: слова-слова-слова-…
- провинциал: пугливо озирается

Жить!
В этой мультяшной кунсткамере закружило, ничем не примечательную куколку маленького человечка, Подсекальникова. Ему надо убить себя! Он должен убить себя! Почему? Этого хочет кунсткамера: он должен это сделать во имя демократии, свободы и т.д. и т.п. etc, ради одной и ради другой «роковой» женщины. На банкете, посвящённом его Уходу он вдруг обретает Свободу – чего бояться, если буквально через час тебя уже не будет, он совершает невозможное для себя – он звонит Самому Главному в Кремль. За полчаса до смерти он неожиданно понимает, что такое Жизнь. Из куколки вылупляется Человек, и человек понимает, что жизнь, просто жизнь – выше и важнее любых функций, систем, идеологий, схем, догм. Его животный крик: «Жить! … Просто Жить! … И получать зарплату!» звучит как гимн Жизни. Восстание Подсекальникова из гроба, его окончательный переход от смертельной схемы к жизни, «полёты» гроба под крики ужаса гостей, пришедших на панихиду, ассоциируются с гоголевским «Вием». У Гоголя гробовые полёты в церкви, отображая потусторонний, неживой мир, навевали холодок ужаса перед небытием – смерть была сильнее жизни. У Беляковича «полёты» гроба сопровождаются громким смехом зрителей – жизнь побеждает смерть. Финальная чечётка главного героя на табуретке под табуретный аккомпанемент всей остальной массовки-кунсткамеры визуализирует пропетый ранее Гимн Жизни и отсылает к финалу Юго-Западного «Дна»: «Человек, Жизнь – это звучит! …»