«Из путешествия Онегина» в Театре Школа драматического искусства
Окрошка с дистиллированной водой
Режиссёр-постановщик (А.Васильев) дробит текст романа «Евгения Онегина» на мелкие кусочки, смешивая их с фрагментами одноимённой оперы Чайковского в хаотическом порядке, текст «ЕО» нарезан, покрошен и перемешен словно овощи, зелень, мясо и варёные яички для окрошки. Актёры читают пушкинский текст в очень своеобразной манере, удаляя из него малейшее смысловое интонирование, паузами и неожиданными ударениями разрывая знакомые стихотворные строки, а иногда даже слова. В результате – даже канонические пушкинские строки звучат весьма непривычно, например:
«КАК
рано
мог он
ЛЛИИИ! [пауза]
цемерить та
ИИТЬ! надежду!
ревновать»
Замечаешь, что Васильеву и его чтецам-актёрам особенно нравится звук И, именно на нём, почти во всех строках ставится ударение, особенно, когда этот звук выпадет в соединительный союз и. Результатов такого чтения два:
- онегинские строфы, наизусть известные любому зрителю с юных лет, звучат так, как будто он слышит их впервые;
- пушкинский текст в устах васильевских чтецов словно проходит плотный фильтр обессмысливания и выходит к зрителю кристально чистым, дистиллированным, очищенным от всякого смысла. Надо отдать должное: в этом нетрадиционном, очищенном от смысла, ШДИшном чтении стихов есть некая звуковая гармония – пушкинские стихи слушаешь просто как «божественные звуки», звуки - и ничего более.
В окрошку из пушкинских стихов и арий Чайковского вместо ядрёного «кваса» смысла и ассоциаций льется дистиллированная театральная вода чистой, бессмысленной красоты. В этой дистиллированно-водяной окрошке иногда попадаются довольно-таки вкусные кусочки. Так, в первом действии запомнилась ария Гремина «Любви все возрасты покорны, её порывы благотворны…» Следует отметить, что артисты ШДИ прекрасно поют. И когда после слов баса «Тоскливо жизнь моя текла», хор (гости на балу?) с боковой галереи балкона подхватил: «Она явилась и зажгла, как солнца луч среди ненастья», подумалось – «Как было бы здорово, если бы Васильев поставил всю эту оперу целиком, здесь, в этом пространстве». В целом впечатление от первого действия тяжёлое – в этом хаосе театральной окрошки не удаётся уловить взаимосвязей между предлагаемыми театром фрагментами, не возникает целостной «картинки». А тут ещё и главные герои, Онегин с Ленским, почему-то начинают двоиться, дробиться. Некоторые эпизоды выглядят просто пародийно, явно надуманное, искусственное комическое в них перехлёстывает через край – две молодые актрисы, ковыляя и вертя задами, изображают двух старушек, поющих комические куплеты: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». Некоторые эпизоды выглядят откровенным стёбом – певица на немецком языке в стиле кабаре, поёт видимо какую-то арию из оперы Чайковского, а один из гостей в это время фотографирует её на поляроид, и отдаёт фотографии одному из Онегиных, который, улыбаясь, засовывает их себе во внутренний карман. Васильев вслед за пушкинским Сальери, воскликнувшим: «Музыку я разъял как труп», мог бы повторить: ««Онегина» я разъял как труп». Разъял, разрезал на кусочки, но … не синтезировал их, не соединил их в нечто целостное, не создал театральный эквивалент пушкинского романа.

Именины
В антракте становится легче - госпожа Ларина с дочерьми приглашает всех зрителей на именины: на балконе струнный ансамбль играет мазурку, полонез. Гостей, пришедших на именины, угощают шампанским. Появляется Онегин (И.Яцко), под аккомпанемент двух гитар он поёт куплеты, одаривает самых красивых девушек розами, гости (артисты и зрители, перемешавшись), спускаются вниз, в парадную залу Лариных. В слегка кружащейся голове, после выпитого шампанского и хора «Вот так сюрприз», начинают бродить мысли – «А, в общем-то, это не так уж плохо!»

Белый свет
Спектакль идёт в белом зале на Поварской, начинается он в восемь часов вечера, на улице ещё светло, на окнах нет штор – и белый ещё дневной свет заливает белый зал. Искусно скрытые в стенных проёмах белые источники света усиливают это чистое светлое ощущение Белого. Слева вдоль стены выстроена из белых ширм галерея, у фронтальной стены – белый портал из трёх арок, центральная, широкая, иногда закрывается лёгким шёлковым занавесом (сценография И.Попова и А.Васильева). Сзади портала - сцена, почему-то наклонённая справа налево. Кажется, что в этом удивительно красивом, завораживающем пространстве можно разыграть любую пьесу – «Чайку», «Вишнёвый сад», «Три сестры». К концу трёх с половиной часового спектакля дистиллированная манера чтения стихов в стиле ШДИ так убаюкивает зрителя, что он впадает в почти медиативное состояние, и, Жану например, начало казаться, что на сцене идёт уже не «Евгений Онегин», а происходит беккетовское ожидание Годо. Прошу отметить, что данное наблюдение не носило исключительно субъективного характера – рядом со мной сидел скульптор N, и время от времени, наблюдая за ним, я видел, что в медитацию во втором действии он тоже погружался.

«Город над вольной Невой»
В финальных сценах спектакль переходит в фантомасгорический регистр. При чтении кусочков из 10 главы появляются два персонажа в костюмах «телепузиков», у них на лицах маски с клювами, видимо это декабристы - «меланхолический Якушкин» и «друг Марса, Вакха и Венеры … Лунин», тут же случается и дуэль между Онегиными и Ленскими, которая по плотности и интенсивности стрельбы напоминает гангстерскую перестрелку в Чикаго 20-30-х годов XX века, «телепузики» прыгают, скачут, выстрелы грохочут, кто-то из Онегиных-Ленских по неосторожности простреливает себе ногу. На поле брани остаются два бездыханных женских тела. Спустя несколько мгновений они оживают, это – Татьяна и её няня: «Не спится няня, здесь так душно!» Следует их диалог. В центральной арке выстраиваются все участники спектакля, и хором поют песню Соловьёва-Седого: «Город над вольной Невой, город нашей славы трудовой», Евгений Онегин, стоящий в середине хора в костюме покроя 40-х годов прошлого века, со значком ГТО на лацкане, проникновенно солирует: «Слушай, Ленинград, я тебе спою задушевную песню свою». На словах «Здесь проходила друзья, юность комсомольская моя», Евгений достаёт из кармана комсомольский билет и показывает его зрителям. Татьяна и няня превращаются, соответственно, в раненую комсомолку и санитарку с сумкой на плече. В руках у няни красный флаг, которым она машет «нашим». «Старые друзья в вас я узнаю беспокойную юность свою». Громко цокая широкими подкованными копытами, на сцену выходит … кентавр! У него кроткое выражение лица, вьющиеся кудри до плеч, голый торс. Евгений Онегин и кентавр читают пушкинские стихи, уже не по ШДИшному, а со смыслом, проникновенно:
«Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она …»
Евгений садится на кентавра и уезжает на нём из спектакля. В этой финальной сцене, словно срисованной из спектаклей театра «Около», возникает некий, безвозвратно канувший в небытие прошлого мир, возникает он в том же пространстве, где живут кентавры, в пространстве воспоминаний и фантазий. Пожалуй, ради этого финала стоило погружаться 3.5-часовую медитацию, сделанную из звуков пушкинских стихов и музыки Чайковского.

Образы
Прошло уже более двух недель после спектакля, а во мне продолжают жить и время от времени будоражат меня образы и символы «Из путешествия Анатолия Васильева»:
- живой образ затонувшей на дне Прошлого Атлантиды:
«Город над вольной Невой,
Город нашей славы трудовой.
Слушай, Ленинград, я тебе спою
Задушевную песню свою»
- изощрённый образ беспредельной человеческой фантазии – кентавр, звонко цокающий копытами
- светлый образ Любви:
«Онегин, я скрывать не стану,
Безумно я люблю Татьяну!
Тоскливо жизнь моя текла,
Она явилась и зажгла»
и тут вступает хор, расположившийся на балкончиках галереи:
«Как солнца луч среди ненастья,
Мне жизнь и молодость,
Да, молодость и счастье!»

Пушкин как Пастернак
Подтверждение своему ощущению чужеродности ШДИшной манеры чтения стихов пушкинской поэзии, я нашёл в новой книге С.Юрского:
«Стих несёт смысловую, словесную нагрузку. Но проявляется она в полной мере только в определённом ритме, только с определёнными ударениями. […]
К примеру, я заметил, что, читая Пушкина, ударения следует делать на существительном, тогда стихи будут звучать легче, прозрачнее. Мир его материален, взгляд гениально широк и объективен. У Есенина ударными чаще бывают прилагательные. Он импрессионистичен – ему важнее мгновенно схваченное качество предмета, мимолётность, оставившая след в душе. А Пастернак вообще не является сторонним наблюдателем. Он сам перевоплощается в тот предмет, о котором пишет. Становится им. Ощущает себя дождём, деревом, улицей. Отсюда эти убедительные и невероятные безличные обороты. […] Ударения странные. Часто на наречиях, деепричастиях, бывает даже на таких всегда неударных частях речи, как предлог или союз».
С.Юрский. Попытка думать. М., Вагриус, 2003.

По Юрскому: у Васильева Пушкина читают как Пастернака или Бродского, в результате целостный пушкинский мир, первоначально расколотый фрагментарной режиссёрской композицией, просто крошится звуковой «дробилкой» ШДИшного чтения. В наблюдениях Юрского, отражён опыт не теоретика-филолога, а чтеца практика. Я бывал на многих его чтецких концертах (в основном в ленинградский его период), и то, как С.Ю. читает Пушкина и особенно Пастернака («Снег идёт!») – близко моему пониманию этих таких разных поэтов.