Сквозь стену Гаврилов ясно слышал, как немцы переговариваются,
обыскивая каземат. Он притаился, стараясь ни одним движением не выдать себя.
Видимо, автоматчики заметили отверстие в стене - они несколько минут стояли
около него, о чем-то совещаясь. Потом кто-то из них дал туда очередь.
Гитлеровцы помолчали, прислушиваясь, и, убедившись, что там никого нет,
пошли осматривать другие казематы.
Гаврилов провел в своей песчаной норе несколько суток. Ни один лучик
света не проникал сюда, и он не знал даже, день или ночь сейчас на воле.
Голод и жажда становились все более мучительными. Как ни пытался он
растянуть два сухаря, оказавшиеся у него в кармане, они вскоре кончились.
Жажду он научился немного успокаивать, прикладывая язык к кирпичам стены
каземата. Кирпичи были холодными, и ему казалось, что на них осела подземная
влага. Сон помогал забыть о голоде и жажде, но он спал урывками, опасаясь
выдать себя во сне неосторожным движением или стоном. Враги еще были в форту
- их голоса слышались то дальше, то ближе, и раза два солдаты заходили в
этот каземат.
Он не знал, жив ли его товарищ-пограничник, отделенный от него слоем
песка в несколько метров толщиной. Он боялся окликнуть его даже шепотом -
фашисты могли оказаться поблизости. Малейшей неосторожностью он мог
испортить все. Теперь важно было только одно - выждать, пока солдаты уйдут.
Лишь в этом было спасение и возможность снова продолжать борьбу. Мучимый
голодом и жаждой в этой подземной норе, он ни на минуту не забывал о борьбе
и не раз заботливо ощупывал в кармане несколько оставшихся гранат и пистолет
с последней обоймой.
Голоса немцев слышались все реже, и наконец все вокруг, казалось,
затихло. Гаврилов уже решил, что наступило время выходить, как вдруг над его
головой, на гребне вала, затрещал пулемет. И по звуку выстрелов он
безошибочно определил, что это ручной пулемет Дегтярева.
Кто стрелял из него - наши или немцы? Несколько часов он пролежал,
мучительно думая об этом. А пулемет время от времени посылал короткую,
скупую очередь. Чувствовалось, что пулеметчик экономит боеприпасы, и это
вселило в Гаврилова какие-то смутные надежды. Зачем было бы немцам беречь
патроны?
Наконец он решился и шепотом окликнул пограничника. Тот отозвался. Они
вылезли в темный каземат и прежде всего напились из вырытого тут колодца
грязной, затхлой воды. Потом с гранатами наготове осторожно выглянули в
узкий дворик. Стояла ночь. Чьи-то негромкие голоса доносились сверху. Это
была русская речь.
На валу оказались двенадцать бойцов с тремя ручными пулеметами. Как и
Гаврилову, им удалось укрыться в одном из казематов, когда форт был
захвачен, а после ухода автоматчиков они вышли и снова заняли оборону. Днем
они прятались в каземате, а ночью вели огонь по одиночным солдатам
противника, появлявшимся поблизости. Гитлеровцы полагали, что в форту никого
не осталось, и пока не успели обнаружить, что именно оттуда раздаются
пулеметные очереди, тем более что вокруг повсюду еще шла перестрелка. Еще
бил пулемет из дота Западного форта, стреляли в районе домов комсостава, и
то затихающая, то возобновляющаяся пальба вперемежку со взрывами мин и
снарядов доносилась с Центрального острова.
Гаврилов решил попытаться вывести эту группу в Беловежскую Пущу. Но для
этого надо было пока что не обнаруживать себя. Вокруг крепости еще стояло
много войск врага, и сейчас выбраться за валы было невозможно даже ночью.
Днем на валу оставляли только наблюдателя, а ночью наверх поднимались
все и, если представлялся удобный случай, вели огонь. Так прошло несколько
дней. Бои не затихали, поблизости по-прежнему то и дело появлялись группы
немецких солдат, и выйти из крепости все еще было нельзя. И самое страшное
заключалось в том, что защитникам форта уже нечего было есть. Небольшой
запас сухарей, оказавшийся у бойцов, кончился, и голод давал себя
чувствовать все острее. Люди теряли последние силы. Гаврилов уже подумывал о
том, чтобы сделать отчаянную попытку прорыва, но внезапные события нарушили
все его планы.
Наблюдатель не заметил, как группа автоматчиков днем зачем-то пришла в
форт. Здесь они и обнаружили советских бойцов. Гаврилов дремал в углу
каземата, когда рядом во дворике послышались крики: "Рус, сдавайся!" - и
громыхнули взрывы гранат. Автоматчиков было немного; и почти всех тут же
перебили, но нескольким солдатам удалось удрать, и час спустя "подкова"
снова была окружена.
Первые атаки были отбиты. Но гитлеровцы подтащили сюда орудия и
минометы, и вскоре среди немногочисленных защитников форта появились раненые
и убитые. А затем последовала атака одновременно со всех сторон, и враг
одолел числом - автоматчики взобрались на вал и забросали двор гранатами.
И снова пришлось укрываться в той же норе. Только теперь они забрались
в нее втроем - Гаврилов, пограничник и еще один боец.
К счастью, в это время уже наступила ночь, и фашисты не решились в
темноте обыскивать казематы. Но Гаврилов понимал, что с наступлением утра
они обшарят форт сверху донизу и на этот раз, возможно, обнаружат их
убежище. Надо было предпринимать что-то теперь же ночью, не откладывая.
Они посовещались и осторожно выползли в каземат. Здесь никого не было.
Не было гитлеровцев и во внутреннем дворике. Но когда они ползком пробрались
к выходу из форта, то увидели, что совсем близко горят костры, вокруг
которых сидят солдаты.
Надо было прорываться с боем. Решили, что по команде Гаврилова каждый
бросит по одной гранате в сидящих у костров немцев и все трое тотчас же
кинутся бежать в разные стороны: пограничник - на юг, к домам комсостава,
боец - на восток, к внешнему валу, а Гаврилов - на запад, в сторону дороги,
ведущей от северных ворот на Центральный остров. Его направление было самым
опасным, так как по этой дороге часто ходили и ездили гитлеровцы.
Они обнялись и договорились, что тот, кому посчастливится остаться в
живых, будет пробираться в заветную Беловежскую Пущу. Потом Гаврилов шепотом
скомандовал: "Огонь!" - и они метнули гранаты.
Гаврилов не помнил, как он пробежал линию постов. В памяти остались
только грохот гранатных разрывов, испуганные вопли солдат, вспыхнувшая
вокруг стрельба, свист пуль над головой и глубокая темнота ночи, сразу
сгустившаяся перед глазами после яркого света костров. Он опомнился, когда
пересек дорогу, на счастье оказавшуюся в этот момент пустынной. Лишь тогда
он на секунду приостановился и перевел дух. И тотчас же над его головой
просвистела пулеметная очередь.
Это стрелял неизвестный советский пулеметчик из дота Западного форта.
Привлеченный криками и стрельбой, он начал бить длинными очередями, целясь,
видимо, по огню костров. Гаврилову пришлось упасть ничком у стены какого-то
полуразрушенного дома, чтобы не угодить под его пули. Но пулеметчик невольно
спас его: фашисты, бежавшие за майором, попали под огонь, - Гаврилов слышал,
как они, что-то крича, побежали обратно.
Прошло с четверть часа, и все стихло. Тогда Гаврилов, прижимаясь к
земле, пополз в сторону внешнего вала крепости, постепенно удаляясь от
дороги.
Ночь была непроглядно темной, и он почти наткнулся на стену. Это была
кирпичная стена одного из казематов внешнего вала крепости. Он нащупал дверь
и вошел внутрь.
Целый час он ходил по пустому помещению, ощупывая ослизлые стены, пока
наконец догадался, где находится. Здесь перед войной были конюшни его
полковых артиллеристов. Теперь он понял, что попал на северо-западный
участок крепости, и это обрадовало его - отсюда было ближе добираться до
Беловежской Пущи.
Он выбрался наружу и осторожно переполз через вал на берег обводного
канала. На востоке уже светлело небо, занималась заря. Прежде всего он лег
на живот и долго пил стоячую воду из канала. Потом вошел в канал и двинулся
на тот берег.
И вдруг оттуда, из темноты, донеслась немецкая речь. Гаврилов застыл на
месте, всматриваясь вперед.
Постепенно он стал различать темные очертания палаток на том берегу.
Потом там вспыхнула спичка, и малиновым огоньком затлела папироса. Прямо
против него вдоль канала раскинулся лагерь какой-то немецкой части.
Он бесшумно вылез назад, на свой берег, и отполз к валу. Здесь была
маленькая дверь, и, войдя в нее, он попал в узкий угловой каземат с двумя
бойницами, глядящими в разные стороны. Коридор тянулся из каземата в глубь
вала. Он пошел по этому коридору и снова оказался в помещении той же
конюшни.
Заметно светало. Надо было найти надежное убежище на день, и Гаврилов,
подумав, решил, что лучше всего укрыться в маленьком угловом каземате. Стены
его были толстыми, а две бойницы, выходящие в разные стороны, могли
пригодиться, если бы гитлеровцы обнаружили его, - из них он мог
отстреливаться, держа в поле своего зрения большой участок канала.
Он снова обследовал этот каземат, и только одно обстоятельство смутило
его - там негде было спрятаться, и стоило немцам заглянуть в дверь, его
немедленно обнаружили бы.
И тогда он вспомнил, что у самой двери каземата, на берегу канала,
свалены кучи навоза - его выносили сюда, когда чистили конюшни. Он торопливо
принялся таскать этот навоз охапками и сваливать его в углу каземата. Прежде
чем рассвело, его убежище было готово. Он зарылся в эту груду навоза и
завалил себя снаружи, проделав небольшую щель для наблюдения и положив под
рукой оставшиеся пять гранат и два пистолета, каждый с полной обоймой.
Весь следующий день он пролежал тут. Ночью он снова вышел на берег
канала и напился. На том берегу по-прежнему темнели немецкие палатки и
слышались голоса солдат. Но он решил ждать, пока они не уйдут, тем более что
стрельба в крепости, как ему казалось, мало-помалу затихала; судя по всему,
противник подавлял один за другим последние очаги сопротивления.
Три дня Гаврилов провел без пищи. Потом голод стал таким острым, что
терпеть дольше было невозможно. И он подумал, что где-нибудь рядом с
конюшней должен быть цейхгауз, где хранится фураж, - там могли остаться
ячмень или овес.
Он долго шарил по конюшне, пока руки его не нащупали сваленные в одном
из углов каземата какие-то твердые комки. Это был комбикорм для коней -
смесь каких-то зерен, мякины, соломы... Во всяком случае, это утоляло голод
и даже казалось вкусным. Теперь он был обеспечен пищей и готов ждать сколько
понадобится, пока не сможет бежать в Беловежскую Пущу.
Дней пять все шло хорошо - он ел комбикорм, а ночью пил воду из канала.
Но на шестой день началась острая резь в желудке, которая с каждым часом
усиливалась, причиняя невыносимые страдания. Весь этот день и всю ночь он,
кусая губы, удерживался от стонов, чтобы не выдать себя, а потом наступило
странное полузабытье, и он потерял счет времени. Когда он приходил в себя,
то чувствовал страшную слабость - он с трудом шевелил руками, но прежде
всего машинально нащупывал рядом с собой пистолеты и гранаты.
Видимо, его выдали стоны. Он внезапно очнулся оттого, что совсем рядом
с ним раздались голоса. Через свою смотровую щель он увидел двух
автоматчиков, стоявших здесь, внутри каземата, около груды навоза, под
которой лежал он.
И, странное дело, как только Гаврилов увидел врагов, силы снова
вернулись к нему и он забыл о своей болезни. Он нащупал немецкий пистолет и
перевел предохранитель.
Немцы, казалось, услышали его движение и принялись ногами разбрасывать
навоз. Тогда он приподнял пистолет и с трудом нажал на спуск. Пистолет был
автоматическим - раздалась громкая очередь, - он невольно выпустил всю
обойму. Послышался пронзительный крик, и, стуча сапогами, немцы побежали к
выходу.
Собрав все силы, он встал и раскидал в стороны прикрывавший его навоз.
Гаврилов понял, что сейчас он примет свой последний бой с врагами, и
приготовился встретить смерть, как положено солдату и коммунисту, -
встретить ее в борьбе. Он положил рядом свои пять гранат и взял в руку
пистолет - свой командирский ТТ.
Немцы не заставили себя долго ждать. Прошло не более пяти минут, и по
амбразурам каземата ударили немецкие пулеметы. Но обстрел снаружи не мог
поразить его - бойницы были направлены так, что приходилось опасаться только
рикошетной пули.
Потом донеслись крики: "Рус, сдавайся!" Он догадался, что солдаты в это
время приближаются к каземату, осторожно пробираясь вдоль подножия вала.
Гаврилов выждал, когда крики раздались совсем рядом, и одну за другой бросил
две гранаты - в правую и левую амбразуры. Враги кинулись назад, и он слышал
чьи-то протяжные стоны - гранаты явно не пропали даром.
Через полчаса атака повторилась, и снова он, расчетливо выждав, бросил
еще две гранаты. И опять гитлеровцы отступили, но зато у него осталась
только одна, последняя граната и пистолет.
Противник изменил тактику. Гаврилов ждал нападения со стороны амбразур,
но автоматная очередь прогремела за его спиной - один из автоматчиков
показался в дверях. Тогда он метнул туда последнюю гранату. Солдат вскрикнул
и упал. Другой солдат просунул автомат в амбразуру, и майор, подняв
пистолет, дважды выстрелил в него. Дуло автомата исчезло. В этот момент
что-то влетело в другую бойницу и ударилось об пол - блеснуло пламя взрыва,
и Гаврилов потерял сознание.
Несколько лет назад вместе с бывшими защитниками крепости, живущими
сейчас в Москве, мне пришлось выступать перед работниками одного из крупных
московских научно-исследовательских институтов. Речь шла о событиях
Брестской обороны, и, знакомя наших слушателей с героями крепости, я
рассказал им подробно историю подвига и пленения майора Гаврилова.
После того как участники обороны поделились своими воспоминаниями,
председатель собрания предоставил слово научному сотруднику института
инженеру Шануренко. Мы уже привыкли к тому, что в заключение таких встреч
обязательно выступает кто-нибудь из слушателей, обращаясь к защитникам
крепости со словами привета и благодарности.
Однако выступление Шануренко было необычным, и с первых же его слов мы
все насторожились.
- Я с особым волнением слушал рассказ о майоре Гаврилове, - сказал
инженер. - Дело в том, что 23 июля 1941 года, когда Гаврилова взяли в плен и
доставили в Южный военный городок Бреста, я находился там, в лагере, среди
наших пленных. Я помню, как немецкие солдаты пронесли мимо нас носилки, на
которых лежал какой-то словно высохший, весь черный, до предела истощенный
человек в изодранной одежде командира. Он казался неживым, но нам объяснили,
что этот командир только ранен и потерял сознание, а всего час назад он с
необыкновенным упорством сражался в крепости один против десятков
гитлеровцев.
Шануренко рассказал, что после того, как носилки унесли в госпитальный
корпус лагеря, к пленным подошел приехавший сюда немецкий генерал.
Обратившись к ним, он сказал:
- Сейчас в лагерь доставлен герой Красной Армии майор Гаврилов.
Сражаясь в крепости, он показал высокую доблесть и мужество. Немецкое
командование уважает героизм даже в противнике. Поэтому мы приказали
поместить майора Гаврилова в отдельную комнату и доставлять ему пищу из
нашей офицерской кухни.
Это свидетельство Шануренко было весьма интересным. Однако вся
последующая история майора Гаврилова показывает, что красивые фразы
гитлеровского генерала остались чистейшим лицемерием и позерством.
Первое, что увидел Гаврилов, придя в себя, был штык немецкого часового,
дежурившего у дверей комнаты. Он понял, что находится в плену, и от горького
сознания этого снова лишился чувств.
Когда он окончательно очнулся, ему действительно принесли какой-то
обед. Но он не мог глотать, и эта пища была ни к чему. Спасая его жизнь,
врачи стали применять искусственное питание.
Как только мысли Гаврилова прояснились, он первым делом подумал о своих
документах. Успел ли он уничтожить их? Или они попали в руки фашистов, и
тогда враги знают, кто он такой? Гаврилову припомнилось, что там, в
каземате, уже в полубреду, в моменты, когда сознание возвращалось к нему, он
все время думал о том, чтобы уничтожить свои документы. Но сделал ли он это,
вспомнить не удавалось.
Едва лишь силы вернулись к нему настолько, что он смог шевелить рукой,
Гаврилов тотчас же ощупал нагрудный карман своей гимнастерки. Документов при
нем не было. И он решил, что на всякий случай назовет вымышленное имя.
Через несколько дней пришли два немецких солдата. Его подняли с койки и
потащили на допрос. В канцелярии лагеря его ждал какой-то эсэсовский
оберштурмфюрер. Гаврилова усадили около стола, и он едва удерживался на
стуле. От слабости в глазах плыли радужные круги.
- Фамилия? - спросил через переводчика эсэсовец.
- Галкин, - слабым голосом ответил пленный. Офицер с силой стукнул
кулаком по столу.
- Nein! Gavriloff! - закричал он.
Стало ясно, что документы были захвачены гитлеровцами. Но Гаврилов
решил отпираться до конца.
- Звание? - последовал новый вопрос.
- Лейтенант, - сказал Гаврилов. - Лейтенант Галкин.
- Nein! Major! Verfluchte Schwein! - уже яростно заревел эсэсовец и,
вскочив с кресла, ударил Гаврилова кулаком в лицо.
Так на деле выглядело то уважение к героизму противника, о котором
столь красиво распространялся немецкий генерал.
Гаврилов очнулся, когда солдаты поднимали его с пола. Видимо, эсэсовец
решил не продолжать допроса. Пленного потащили назад.
Ноги Гаврилова волочились по земле, а голова бессильно повисла. Солдаты
выволокли его во двор и вдруг поставили у стены дома, прислонив спиной к
кирпичам.
"Конец!" - мелькнуло у него.
Он ждал выстрела, но вместо него услышал какое-то странное тихое
щелканье. С трудом он приподнял голову и взглянул. Против него с
фотоаппаратом в руках стоял немецкий офицер. Его фотографировали.
Солдаты принесли Гаврилова в госпиталь и уложили на ту же койку. Больше
его не допрашивали. Но Гаврилов понимал, что за него примутся, как только он
немного поправится. Надо было постараться как-то, хоть ненадолго, исчезнуть
из поля зрения лагерной администрации, чтобы немцы на время забыли о нем.
Сделать это помогли наши врачи Ю. В. Петров и И. К. Маховенко, лечившие
Гаврилова. Они заявили, что пленный майор заболел тифом, и перевели его в
тифозный барак, куда немцы боялись показываться. Там он провел несколько
недель, и за это время врачи успели подлечить его. А когда он начал ходить,
те же Петров и Маховенко устроили его работать в одной из лагерных кухонь.
Это означало для него жизнь: даже в условиях нищенского лагерного питания
около кухни можно было подкормиться и восстановить силы.
Многие пленные в лагере знали о подвиге майора Гаврилова. К нему
относились с уважением и нередко обращались с вопросами: "Что вы думаете о
положении на фронтах? ", "Выдержит ли Красная Армия натиск гитлеровцев?" и
т. д. И каждый раз он пользовался этим, чтобы побеседовать с людьми,
доказать им, что успехи врага носят лишь временный характер и что победа
Советского Союза в этой войне не подлежит сомнению. Эти беседы поднимали дух
пленных, укрепляли их веру в будущее торжество нашего дела, помогали им
более стойко переносить тяготы и лишения лагерной жизни.
Так продолжалось до весны 1942 года. Потом Южный городок
расформировали, и Гаврилов после скитаний по разным лагерям Польши и
Германии вскоре оказался близ немецкого города Хаммельсбурга. Здесь
гитлеровцы устроили большой офицерский лагерь, где содержались тысячи наших
пленных командиров.
В Хаммельсбурге судьба свела Гаврилова с другим замечательным героем
Великой Отечественной войны, нашим крупнейшим военным инженером,
генерал-лейтенантом Дмитрием Карбышевым. Тяжело раненный Карбышев попал в
фашистский плен еще в 1941 году и держался в лагерях с поразительным
достоинством и гордостью, презрительно отвергая все попытки врагов склонить
его на свою сторону. Этот горячий патриот Родины подавал своим товарищам по
плену пример поведения советского воина, неустанно внушал им мужество и
стойкость в борьбе со всеми страшными испытаниями вражеской неволи.
Однажды, беседуя с Карбышевым, Гаврилов спросил его мнение о том, когда
кончится война. Генерал грустно усмехнулся.
- Вот съедим раз тысячу нашей баланды, и война кончится, - сказал он и
тут же добавил: - Кончится, безусловно, нашей победой.
Баланду в лагере давали один раз в день. Значит, по мнению генерала,
война кончится только через три года. Гаврилову этот срок показался тогда
чересчур долгим. И лишь потом он убедился, какими пророческими были слова
Карбышева: война кончилась примерно через три года после этого разговора, но
самому генералу не пришлось дожить до победы: он был зверски уничтожен
гитлеровцами в лагере смерти Маутхаузене - эсэсовцы обливали его водой на
морозе, пока он не превратился в ледяную глыбу.
Много раз там, в Хаммельсбурге, Гаврилов думал о побеге из плена. Но
лагерь находился в глубине Германии и тщательно охранялся. К тому же
Гаврилов все время болел: его постоянно сваливала с ног тяжелая малярия и
остро сказывались последствия ранения и контузии - майор был полуглухим и
почти не мог владеть правой рукой. Побег осуществить так и не удалось, и
только накануне победы он был освобожден.
Все эти годы вражеской неволи Гаврилов вел себя, как подобает
коммунисту и советскому гражданину, и ничем не унизился перед врагом. Он
легко прошел государственную проверку, был восстановлен в звании майора и
осенью 1945 года получил новое назначение.
Оно выглядело несколько неожиданным. Этот человек, который только что
перенес страшный, истребительный режим гитлеровских лагерей и испытал на
себе все бесчеловечные издевательства врага над людьми, оказавшимися в его
власти, сейчас был назначен начальником советского лагеря для японских
военнопленных в Сибири.
Казалось бы, человек мог ожесточиться там, в плену, и теперь в какой-то
мере вымещать все, что он пережил, на прямых союзниках врага. Но Гаврилов и
здесь остался настоящим коммунистом и советским человеком. Он сумел с
исключительной гуманностью, образцово поставить дело содержания пленных в
лагере. Он предотвратил эпидемию тифа среди японцев, ликвидировал
злоупотребления со стороны японских офицеров, через которых снабжались
пленные солдаты. Я видел у него документы с выражением благодарности по
службе за хорошую постановку дела в лагере.
Однако служить в армии ему пришлось недолго - Вооруженные Силы после
войны быстро сокращались прежде всего за счет бывших военнопленных, и он был
уволен в отставку, на пенсию. Пенсию ему определили небольшую - в то время
бывшим пленным не засчитывали годы войны в срок армейской службы, и жить на
эти средства было нелегко. Вместе со своей второй женой Гаврилов переехал в
Краснодар, где долго служил в довоенные годы, и там, отказывая себе во
многом, построил на окраине города маленький скромный домик.
Впрочем, материальные лишения не пугали его. Было другое
обстоятельство, гораздо больше тяготившее Гаврилова все это время. Дело в
том, что он не был восстановлен в рядах партии после возвращения из плена.
Он поднимал об этом вопрос, но ему ответили, что он потерял свой партийный
билет и, следовательно, должен вступить в партию снова, на общих основаниях.
Для него, человека, который с молодых лет связал свою судьбу с партией
коммунистов и всегда вел себя, как подобает большевику, такое решение было
бесконечно горьким. Он поделился со мной этим своим горем, и я обещал ему
помочь по приезде в Москву.
Как только я вернулся из Краснодара, я пошел в Комитет партийного
контроля при ЦК КПСС и рассказал там все, что знал о майоре Гаврилове.
Работники комитета посоветовали мне написать Гаврилову, чтобы он немедленно
прислал заявление о восстановлении в рядах партии. Надо ли говорить, что он
не замедлил это сделать? Со своей стороны, я тоже представил в комитет
заявление, где осветил роль майора Гаврилова в обороне Брестской крепости и
описал его подвиг. Кроме того, я обратился ко всем людям, которые
рассказывали мне о нем, с просьбой прислать свои заверенные печатью
свидетельства.
Все эти документы были переданы в Комитет партийного контроля, и вскоре
Партийная комиссия при Главном политическом управлении Министерства обороны
начала проверку дела Гаврилова. Гаврилов был вызван в Москву, и 22 апреля
1956 года вопрос о его партийности был наконец рассмотрен. Меня тоже
пригласили на это заседание, и я познакомил членов комиссии с материалами,
которые удалось собрать.
Постановление комиссии оставалось неизвестным до утверждения его
высшими органами. Гаврилов, с волнением ожидавший решения своей судьбы, жил
это время у меня. И вот однажды наступил день, когда ко мне на квартиру
позвонил работник Партийной комиссии и сообщил, что решение утверждено и
Гаврилов восстановлен в рядах Коммунистической партии Советского Союза.
Во время этого разговора дверь в комнату, где жил Гаврилов,
приоткрылась, и он выглянул, внимательно всматриваясь в мое лицо. Глуховатый
после контузии, он не слышал, о чем идет речь, но тут же догадался обо всем
по движению моих губ. И тогда я увидел, как этот пожилой,
пятидесятишестилетний человек вдруг, словно мальчишка, принялся отплясывать
какой-то диковатый, ликующий танец...
Гаврилов уехал домой, и месяц спустя я получил от него радостное
письмо. Он сообщал, что ему вручен партийный билет.
Вскоре после этого в Министерстве обороны был пересмотрен вопрос о его
пенсии, и выяснилось, что по закону она должна быть значительно увеличена.
А еще несколько месяцев спустя, в январе 1957 года, появился Указ
Президиума Верховного Совета СССР. За доблесть и мужество, за выдающийся
подвиг при обороне Брестской крепости Петру Михайловичу Гаврилову было
присвоено звание Героя Советского Союза.
Эту высокую награду правительства П. М. Гаврилов получил в феврале 1957
года, накануне 39-летия Советской Армии, в Ростове, в штабе
Северо-Кавказского военного округа. В торжественной обстановке, в
присутствии многих офицеров известный полководец Отечественной войны, дважды
Герой Советского Союза генерал-полковник Исса Плиев повесил на грудь героя
Брестской крепости Золотую Звезду. И уже совсем неожиданной была для
Гаврилова другая радость. Вместе с Золотой Звездой ему вручили не один, а
сразу два ордена Ленина. Вторым орденом Ленина правительство наградило его
за долголетнюю безупречную службу в рядах Советской Армии.

С.С. Смирнов "Брестская крепость"

PS
Конечно же, все это гнусная лживая советская пропаганда, в которую верят только малые дети. Войну выиграла Америка, рядовой Райан Том Хэнкс и Доу Джонс.