Музыка:

мандри / гоголя

200 лет спустя

Колонка к гоголевскому юбилею вместе со стихами Саши Черного, написанными к прошлой, столетней дате.

«Слезы до смеха»

«Писать о Гоголе в беглом фельетоне значит делать автора «Мертвых душ» безответной жертвой нескольких общих мест и банально-панегирических фраз. О Гоголе в настоящее время нужно писать книги или ничего не писать», – справедливо сказал когда-то Лев Троцкий. Однако сегодня мы обязаны говорить о великом русском писателе – выходце из украинского народа. И эта необходимость продиктована не формальным поводом громкого юбилея, а ясным осознанием того, что социальные типажи и образы его творчества нисколько не утратили своей актуальности в наши дни.

Тридцать первого марта, за день до двухсотлетия Гоголя, во время парламентского выступления украинского президента, я мог воочию наблюдать живые гоголевские типажи под стеклянным куполом Верховной Рады. В канун праздника они собрались здесь скопом: городничий Сквозник-Дмухановский, Анна Васильевна, судья Ляпкин-Тяпкин, Собакевич, Плюшкин, Настасья Петровна Коробочка, майор Ковалев, Держиморда и Хлестаков – не говоря уже о прямых совпадениях, вроде купца Абдулина, чей тезка, миллионер Абдулин заседает сейчас во фракции Тимошенко.

Те, кто поставил на поток скупку «мертвых душ» в виде голосов покинувших страну гастарбайтеров, тюремных заключенных, бесправных солдат или мертвых сельских старух, конкурируя друг с другом в этом чичиковском ремесле.

Те, кто, в обмен на «борзых щенков», передал в руки олигархов самые лакомые куски национальной промышленности, вкупе с приписанными к ней «холопами»-работягами.

Чиновники, политики, бизнесмены, которые относятся к своему вымирающему народу, будто к несчастным больным из богоугодного заведения Артемия Филипповича Земляники – «Да и лучше, если б их было меньше… человек простой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и так выздоровеет».

Все это сборище хозяев нашей страны напоминало страшный сон городничего о крысах – «черных, неестественной величины» – с той разницей, что все происходившее под куполом парламента было явью. И крысы в костюмах и туфельках от кутюр уже изготовились к новой большой грызне, которая может добить эту страну, опустив ее граждан на самое дно горя и нищеты.

Печально констатировать – но двухсотлетний юбилей Гоголя, в конечном счете, свелся к позорной разборке российских и украинских националистов. Каждый из них заявлял на писателя собственные права: фофудьеносные патриоты дружно выставляли Гоголя апологетом имперской идеи, тогда как их шароварные украинские коллеги кичились тем, что именно выходец из Полтавщины может считаться основоположником современной русской литературы. За декорациями историко-этнографических повестей Гоголя благополучно упрятали смысл и содержание его социальных памфлетов, которые живописали «бедность, да бедность, да несовершенство нашей жизни». А теперь, помимо прочего, указывают нам на общее родовое сходство постсоветской буржуазии. Все чиновные мздоимцы и держиморды, все ненасытные и скупые дельцы, заправляющие сейчас в наших странах, вышли из одной шинели гоголевской сатиры – независимо от их отношения к «евроатлантическому вектору» или к «суверенной демократии». Правящий класс России отличается от своих украинских собратьев лишь тем, только тем, что звериная борьба элит имеет здесь скрытый и подковерный характер – тогда как украинцы имеют возможность воочию наблюдать крысиные бои своих политиков и олигархов. Забавное зрелище, которое, к сожалению, не может заменить хлеба, и избавить от малоприятного ощущения – что, смеясь над нашими правителями, мы высмеиваем себя за то, что послушно терпим их на своей шее.

«Вдруг взрыв смеха. Странного смеха, страшного смеха, смеха судорожного, в котором был и стыд, и угрызение совести, и, пожалуй, не смех до слез, а слезы до смеха», – писал об этом горьком привкусе гоголевской сатиры Герцен. «...Трагический характер картины выступал на первый план. У лучших людей она вызывала слезы, слезы негодующей беспомощности, слезы одинокого отчаяния... И слезы эти переходили в истерический смех... Только для генералов Бетрищевых Гоголь мог оставаться писателем «по смешной части», – комментировал потом его слова Троцкий, актуализируя для своего времени уродливые гоголевские типажи: «Нелепый мир «Мертвых душ» стал отодвигаться... Но отодвинулся ли он совсем и очистил ли от хлама место для ростков новой жизни? Ответ слишком ясен. Отменено крепостное право, эта социальная основа мира «Мертвых душ» – но сохранились его бесчисленные пережитки в нравах и учреждениях, но широкие общественные группы еще дышат его атмосферой, но целые ряды общественных явлений рождаются на наших глазах силой крепостнического атавизма».

Казалось бы – мы ушли от крепостничества на сто лет дальше, чем современники Троцкого, совершившие решительную попытку уничтожить «нелепый, уродливый мир «Мертвых душ». Капитализм давно заступил место полуфеодального хозяйства Коробочки и Манилова, вместе с его архаическим житейским укладом. Однако, «общественные явления» не претерпели таких существенных изменений, и мы видим вокруг неравенство, нищету, всевластье элит и бесправие бедняков, которые зависимы от своих господ немногим меньше, чем во времена крепостного права – эта зависимость стала всего лишь более скрытой и тонкой. Социальные отношения господства и подчинения, торгашества и наживы по-прежнему продуцируют гоголевских персонажей, которые комфортно обжились в двадцать первом веке, спустя двести лет от рождения своего автора.

А, между тем, основанное на них общество обречено на банкротство и неминуемый крах – как чиновничье-крепостническое царство Николая Палкина, беспощадно описанное у Гоголя. Или рухнувшая империя последнего из Романовых, на закате которой, в столетний юбилей автора «Мертвых душ», поэт Саша Черный озвучил актуальные по этот день строки:

Ах, милый Николай Васильич Гоголь!
Как хорошо, что ты не можешь встать...
Но мы живем! Боюсь — не слишком много ль
Нам надо слышать, видеть и молчать?

Андрей Манчук

"Опубликовано"

Смех сквозь слезы

(1809-1909)

Ах, милый Николай Васильич Гоголь!
Когда б сейчас из гроба встать ты мог,
Любой прыщавый декадентский щеголь
Сказал бы: «Э, какой он, к черту, бог?
Знал быт, владел пером, страдал. Какая редкость!
А стиль, напевность, а прозрения печать,
А темно-звонких слов изысканная меткость?..
Нет, старичок... Ложитесь в гроб опять!»

Есть между ними, правда, и такие,
Что дерзко от тебя ведут свой тусклый род
И, лицемерно пред тобой согнувши выи,
Мечтают сладенько: «Придет и мой черед!»
Но от таких «своих», дешевых и развязных,
Удрал бы ты, как Подколесин, чрез окно...
Царят! Бог их прости, больных, пустых и грязных,
А нам они наскучили давно.

Пусть их шумят... Но где твои герои?
Все живы ли, иль, небо прокоптив,
В углах медвежьих сгнили на покое
Под сенью благостной крестьянских тучных нив?
Живут... И как живут! Ты, встав сейчас из гроба,
Ни одного из них, наверно, б не узнал:
Павлуша Чичиков — сановная особа
И в интендантстве патриотом стал —

На мертвых душ портянки поставляет
(Живым они, пожалуй, ни к чему),
Манилов в Третьей Думе заседает
И в председатели был избран... по уму.
Петрушка сдуру сделался поэтом
И что-то мажет в «Золотом руне»,
Ноздрев пошел в охранное — и в этом
Нашел свое призвание вполне.

Поручик Пирогов с успехом служит в Ялте
И сам сапожников по праздникам сечет,
Чуб стал союзником и об еврейском гвалте
С большою эрудицией поет.
Жан Хлестаков работает в «России»,
Затем — в «Осведомительном бюро»,
Где чувствует себя совсем в родной стихии:
Разжился, раздобрел,— вот борзое перо!..

Одни лишь черти, Вий да ведьмы и русалки,
Попавши в плен к писателям modernes,
Зачахли, выдохлись и стали страшно жалки,
Истасканные блудом мелких скверн...
Ах, милый Николай Васильич Гоголь!
Как хорошо, что ты не можешь встать...
Но мы живем! Боюсь — не слишком много ль
Нам надо слышать, видеть и молчать?

И в праздник твой, в твой праздник благородный,
С глубокой горечью хочу тебе сказать:
«Ты был для нас источник многоводный,
И мы к тебе пришли теперь опять,—
Но «смех сквозь слезы» радостью усталой
Не зазвенит твоим струнам в ответ...
Увы, увы... Слез более не стало,
И смеха нет».Саша Черный

1909