А к нам сегодня Кушнер приезжал
* * *
Быть классиком - значит стоять на шкафу
Бессмысленным бюстом, топорща ключицы.
О, Гоголь, во сне ль это все, наяву?
Так чучело ставят: бекаса, сову.
Стоишь вместо птицы.

Он кутался в шарф, он любил мастерить
Жилеты, камзолы.
Не то что раздеться - куска проглотить
Не мог при свидетелях - скульптором голый
Поставлен. Приятно ли классиком быть?

Быть классиком - в классе со шкафа смотреть
На школьников; им и запомнится Гоголь
Не странник, не праведник, даже не щеголь,
Не Гоголь, а Гоголя верхняя треть.

Как нос Ковалева . Последний урок:
Не надо выдумывать, жизнь фантастична!
О, юноши, пыль на лице как чулок!
Быть классиком страшно, почти неприлично.
Не слышат: им хочется под потолок.

-------------------------------------------
Еще:

Конечно, Баратынский схематичен,
Бесстильность Фета всякому видна,
Блок по-немецки втайне педантичен,
У Анненского в трауре весна,
Цветаевская фанатична Муза,
Ахматовой высокопарен слог,
Кузмин манерен, Пастернаку вкуса
Недостает: болтливость вот порок,
Есть вычурность в строке у Мандельштама,
И Заболоцкий в сердце скуповат...
Какое счастье даже панорама
Их недостатков, выстроенных в ряд!

-------------------------------------------

Ни разу его до этого вживую не слушал. А послушав, как-то иначе оценил его слова про то, что поэзия не нуждается в гитарной подпорке. Его-то поэзия точно не нуждается, там мелодия есть с самого начала, и он вполне осознанно ее аллитерирует.

Щербакова как-то спрашивали, с чего начинается песня и он сказал, что вначале возникает некий "римический рисунок", а потом нарастает остальное. Вот и здесь, "рисунок" вморожен в текст, ничего не надо придумывать:


Посчастливилось плыть по Оке, Оке
На речном пароходе сквозь ночь, сквозь ночь
И, представь себе, пели по всей реке
Соловьи, как в любимых стихах точь-в-точь.

Я не знал, что такое возможно - мне
Представлялся фантазией до сих пор,
Поэтическим вымыслом, не вполне
Адекватным реальности, птичий хор.

До тех пор, но, наверное, с той поры,
Испытав потрясенье, поверил я,
Что иные, нездешние, есть миры,
Что иные, загробные, есть края.

И, сказать ли, еще из густых кустов
Ивняка, окаймлявших речной песок,
Долетали до слуха обрывки слов,
Женский смех, приглушенный мужской басок.

То есть голос мужской был, как мрак, басист,
И таинственней был женский смех, чем днем,
И, по здешнему счастью специалист,
Лучше ангелов я разбирался в нем.

А какой это был, я не помню, год,
И кого я в разлуке хотел забыть?
Назывался ли как-нибудь пароход,
"Композитором Скрябиным" может быть?

И на палубе, верно, была скамья,
И попутчики были, - не помню их,
Только путь этот странный от соловья
К соловью, и сверканье зарниц ночных!