|
|
Пишет krylov (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} krylov)@ 2001-05-19 03:10:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Герменевтика
О. Григорий (Лурье) в своей очередной статье о русском роке:
Умка, Тихая охота, «Кино из одуванчиков», 2000 г.:
Он знает места
Ест свежий снег с куста
Он видит незримый свет
Слышит бесшумный звон
Он хочет быть сном
И он уже сон
Там шорох лесных страниц
Там танец маленьких лиц
Там вертится в небесах
Сонное колесо
Он хочет быть всем
И он уже все
Ноги на вершок от земного праха
Тихая охота, на плече птаха
Чтобы не обидели, следи, кроха
Быть телохранителем — поди, плохо
Разве это тело — одно название
А душа пропела: до свидания
Он знает места
Темный лес читает с листа
Он видит бесшумный звон
Слышит незримый свет
Он хочет не быть
И вот его нет
Тихая охота пуще неволи
Ангелы не знают ни заботы, ни боли
Ангелы не знают ни злобы, ни страха
Ноги на версту от земного праха
Разве это тело — одно название
А душа пропела: до свидания
При беглом прочтении (прослушивании), когда замечается только наиболее заметное, текст воспринимается как романтический сюжет о ком-то, живущем в единении с природой и так праведно, что кажется (или на самом деле?), будто он не ступает по земле («ноги на вершок от земного праха») и проводит время в обществе ангелов. Сюжет — о какой-то «охоте» по типу соколиной, но вместо сокола на руке — «на плече птаха», которая служит «телохранителем» самому хозяину, а вместо убитых зверей или хотя бы сорванных ягод — «ест свежий снег с куста». «Тихой охотой» иногда называют и поход за грибами[xxviii], — а «он» как раз «знает места»...
Всё это «отвлекающий маневр», которому, вдобавок, эффективно содействует музыка.
При более внимательном прочтении проступает иная картина: повесившийся человек в зимнем лесу, лицо задрано вверх и в открытый рот с веток ссыпается снег[xxix], на плече, действительно, сидит птица, труп от ветра поворачивается туда-сюда вокруг своей оси («Там вертится в небесах / Сонное колесо» — в системе координат с центром в самом повесившемся это должно выглядеть как-то так). «Охота», о которой поется, оказывается охотой на самого себя. Такова первая часть произведения (я отделил ее от второй пустой строкой). Вторая часть воспринимается теперь как экспликация первой на «мистическом» уровне. Теперь оказывается, что с ангелами собеседует не живой человек, а мертвый. Картина все равно, в каком-то смысле, идиллическая — но лишь в качестве апологии самоубийства: человек хотел очень многого, даже «быть всем», и он это получил... Художественная «теория самоубийства» выдержана в лучших традициях рок-культуры и с такой чистотой, которой, пожалуй, сама прежняя рок-культура не знала — ведь в рок-культуре размышления на подобные темы обычно сопровождались сомнениями и обсуждениями альтернатив, а здесь идеальная «правильность» самоубийства вне сомнений... И как раз это настораживает.
Теперь предлагается прочитать тот же текст с третьего захода — когда глаз начинают колоть там и сям какие-то нехорошие намеки. Почему это желания «быть сном» и «быть всем» сбываются тогда, когда поется о трупе, а не о его душе, но зато желание «не быть» сбывается как раз там, где ему сбываться, вроде бы, не положено — в компании ангелов? Это читается как намек на растворение трупа в природе (классическая, можно сказать, тема), но исключение души из хорошей компании за гробом. Еще худший намек — в игре омонимов заключительной «объясняющей» строфы: «Тихая охота пуще неволи». «Охота пуще неволи» — это ведь как раз та враждебная необходимость, о которой мы тут все время говорим, — которая загоняет носителей определенного мироощущения в самоубийство. Получается, что речь идет не о свободном прорыве из тисков действительности, а о принудительном заклании, как скота: предмет охоты — повесившийся, но охотник уже отнюдь не он сам... После всех этих соображений в названии «Тихая охота» совершенно явственно проступает имеющееся у всех на слуху и несущее весьма отрицательные коннотации (хотя нельзя сразу сказать, какие именно) выражение «дикая охота».
Где-то здесь внимательный читатель-слушатель принужден остановиться, но ему уже понятно, что вместо апологии самоубийства здесь какое-то разоблачение обмана, которым самоубийство является.
Литературовед, однако, может продвинуться еще дальше. Памятуя, что окончательный диагноз ставится только при вскрытии, он может поискать подходящий инструмент в ближайшем культурном контексте изучаемого произведения. Заранее ясно, что нужно найти непосредственный источник слишком многозначного выражения «дикая охота»: если такой источник есть, — а это априори всегда наиболее вероятно, — то можно будет определить круг авторских ассоциаций, легших в основу замысла.
Источник находится — это альбом «Nigredo» (1994 г.) Сергея Калугина и эфемерной группы «Дикая Охота», в записи которого участвовала подруга автора нашего текста Ольга Арефьева. Альбому предпосылается предисловие Сергея Калугина[xxx], которое, собственно, и является искомым источником (если и не совсем в буквальном смысле — то в том смысле, что именно «ту самую» «дикую охоту» имела в виду Умка):
— Что такое Дикая Охота?
— Это образ из скандинавского и германского фольклора. Где-то с образом Дикой Охоты связывалось полярное сияние. Выражаясь достаточно заумно, это амбивалентный образ — то есть содной стороны под Дикой Охотой подразумевались души, следующие в Ад, и их проводник назывался Дикий Охотник. Эта самая Дикая Охота ужасная с диким воем и гиканьем проносилась в темном небе над средневековой Германией. Вообще образ очень древний, уходящий в мглу столетий.[xxxi].
Теперь мы размотали до конца катушку ярких ниток и у нас осталась голая деревяшка: сюжет «Тихой охоты» — о том, как душу самоубийцы забрали в ад.
Надо о. Григорию изучить внимательно текст "бесаме мучо". Думаю, он бы там открыл - - -
)(
О. Григорий (Лурье) в своей очередной статье о русском роке:
Умка, Тихая охота, «Кино из одуванчиков», 2000 г.:
Он знает места
Ест свежий снег с куста
Он видит незримый свет
Слышит бесшумный звон
Он хочет быть сном
И он уже сон
Там шорох лесных страниц
Там танец маленьких лиц
Там вертится в небесах
Сонное колесо
Он хочет быть всем
И он уже все
Ноги на вершок от земного праха
Тихая охота, на плече птаха
Чтобы не обидели, следи, кроха
Быть телохранителем — поди, плохо
Разве это тело — одно название
А душа пропела: до свидания
Он знает места
Темный лес читает с листа
Он видит бесшумный звон
Слышит незримый свет
Он хочет не быть
И вот его нет
Тихая охота пуще неволи
Ангелы не знают ни заботы, ни боли
Ангелы не знают ни злобы, ни страха
Ноги на версту от земного праха
Разве это тело — одно название
А душа пропела: до свидания
При беглом прочтении (прослушивании), когда замечается только наиболее заметное, текст воспринимается как романтический сюжет о ком-то, живущем в единении с природой и так праведно, что кажется (или на самом деле?), будто он не ступает по земле («ноги на вершок от земного праха») и проводит время в обществе ангелов. Сюжет — о какой-то «охоте» по типу соколиной, но вместо сокола на руке — «на плече птаха», которая служит «телохранителем» самому хозяину, а вместо убитых зверей или хотя бы сорванных ягод — «ест свежий снег с куста». «Тихой охотой» иногда называют и поход за грибами[xxviii], — а «он» как раз «знает места»...
Всё это «отвлекающий маневр», которому, вдобавок, эффективно содействует музыка.
При более внимательном прочтении проступает иная картина: повесившийся человек в зимнем лесу, лицо задрано вверх и в открытый рот с веток ссыпается снег[xxix], на плече, действительно, сидит птица, труп от ветра поворачивается туда-сюда вокруг своей оси («Там вертится в небесах / Сонное колесо» — в системе координат с центром в самом повесившемся это должно выглядеть как-то так). «Охота», о которой поется, оказывается охотой на самого себя. Такова первая часть произведения (я отделил ее от второй пустой строкой). Вторая часть воспринимается теперь как экспликация первой на «мистическом» уровне. Теперь оказывается, что с ангелами собеседует не живой человек, а мертвый. Картина все равно, в каком-то смысле, идиллическая — но лишь в качестве апологии самоубийства: человек хотел очень многого, даже «быть всем», и он это получил... Художественная «теория самоубийства» выдержана в лучших традициях рок-культуры и с такой чистотой, которой, пожалуй, сама прежняя рок-культура не знала — ведь в рок-культуре размышления на подобные темы обычно сопровождались сомнениями и обсуждениями альтернатив, а здесь идеальная «правильность» самоубийства вне сомнений... И как раз это настораживает.
Теперь предлагается прочитать тот же текст с третьего захода — когда глаз начинают колоть там и сям какие-то нехорошие намеки. Почему это желания «быть сном» и «быть всем» сбываются тогда, когда поется о трупе, а не о его душе, но зато желание «не быть» сбывается как раз там, где ему сбываться, вроде бы, не положено — в компании ангелов? Это читается как намек на растворение трупа в природе (классическая, можно сказать, тема), но исключение души из хорошей компании за гробом. Еще худший намек — в игре омонимов заключительной «объясняющей» строфы: «Тихая охота пуще неволи». «Охота пуще неволи» — это ведь как раз та враждебная необходимость, о которой мы тут все время говорим, — которая загоняет носителей определенного мироощущения в самоубийство. Получается, что речь идет не о свободном прорыве из тисков действительности, а о принудительном заклании, как скота: предмет охоты — повесившийся, но охотник уже отнюдь не он сам... После всех этих соображений в названии «Тихая охота» совершенно явственно проступает имеющееся у всех на слуху и несущее весьма отрицательные коннотации (хотя нельзя сразу сказать, какие именно) выражение «дикая охота».
Где-то здесь внимательный читатель-слушатель принужден остановиться, но ему уже понятно, что вместо апологии самоубийства здесь какое-то разоблачение обмана, которым самоубийство является.
Литературовед, однако, может продвинуться еще дальше. Памятуя, что окончательный диагноз ставится только при вскрытии, он может поискать подходящий инструмент в ближайшем культурном контексте изучаемого произведения. Заранее ясно, что нужно найти непосредственный источник слишком многозначного выражения «дикая охота»: если такой источник есть, — а это априори всегда наиболее вероятно, — то можно будет определить круг авторских ассоциаций, легших в основу замысла.
Источник находится — это альбом «Nigredo» (1994 г.) Сергея Калугина и эфемерной группы «Дикая Охота», в записи которого участвовала подруга автора нашего текста Ольга Арефьева. Альбому предпосылается предисловие Сергея Калугина[xxx], которое, собственно, и является искомым источником (если и не совсем в буквальном смысле — то в том смысле, что именно «ту самую» «дикую охоту» имела в виду Умка):
— Что такое Дикая Охота?
— Это образ из скандинавского и германского фольклора. Где-то с образом Дикой Охоты связывалось полярное сияние. Выражаясь достаточно заумно, это амбивалентный образ — то есть содной стороны под Дикой Охотой подразумевались души, следующие в Ад, и их проводник назывался Дикий Охотник. Эта самая Дикая Охота ужасная с диким воем и гиканьем проносилась в темном небе над средневековой Германией. Вообще образ очень древний, уходящий в мглу столетий.[xxxi].
Теперь мы размотали до конца катушку ярких ниток и у нас осталась голая деревяшка: сюжет «Тихой охоты» — о том, как душу самоубийцы забрали в ад.
Надо о. Григорию изучить внимательно текст "бесаме мучо". Думаю, он бы там открыл - - -
)(
